ГЛАВА 89. Лея

– Эй, вставай давай, хватит валяться! – сквозь полудрему слышу грубый голос. – Ну!

Меня сильно толкают в бок.

Приоткрываю глаза и сажусь на кровати, поскрипывающей при этом железными пружинами.

– На, ешь, – мне в лицо суют тарелку.

Отворачиваюсь, даже не глядя, что в ней и не улавливая аромат.

Меня знобит. Обнимаю себя руками и чувствую резкую боль при касании груди.

– Где мой сын? – спрашиваю, глядя в стену.

– Ешь давай, – настаивает голос.

Поднимаю взгляд. Передо мной здоровый мужик в маске на поллица. Безразлично смотрю на него и опять ложусь.

– Встань! – командует он.

С грохотом ставит тарелку на тумбочку возле кровати и тянет меня за плечи.

– Сука! Нормального обращения не понимаешь?

Я подчиняюсь и встаю, но чувствую, что ноги подкашиваются. Какая-то незнакомая ломота в теле и опять эта боль в груди.

Тяжело выдыхаю и хмурюсь.

– Э, что с тобой? – спрашивает мужик и я обессиленно падаю на кровать.

Мужик бежит тяжёлыми шагами, каждый из которых отдается мне ударом в голове, к двери и кричит куда-то в коридор:

– Хозяина зови! Эта сука, похоже, окочуривается!

В комнату заходят ещё два человека. Я вижу только их ноги.

Они подходят ко мне.

– Что с ней, блять? – говорит уже знакомый голос с акцентом.

Холодная рука касается моего лба и я вздрагиваю. Потом эти же пальцы разводят мои веки.

– Сука. Ее надо в больницу вести. Подохнет ещё раньше времени.

– Где мой сын? – опять повторяю свой вопрос.

Но никто не обращает на него внимания. Они обсуждают между собой другую тему.

– Давай врача сюда позовём.

– А вдруг не успеет. Ей ехать часа два сюда. Ну, на хуй. И правда подохнет ещё. Я – за больницу. Громов не дурак. Попросит ещё фотки ее и ублюдка перед подписанием документов. Не труп же ему слать.

– Да, ты прав. Давай веди ее в машину.

Меня хватают за руки и тянут с кровати. Я безвольно подчиняюсь.

– Где мой сын? – несколько раз спрашиваю у людей в машине, пока мы едем куда-то.

– Да, заткнись ты! – не выдерживает тот, кто сидит рядом со мной на заднем сиденье. – Заебала. Сейчас увидишь своего ублюдка.

И впервые за долгое время у меня что-то проясняется в мозгу. Я с благодарностью и надеждой смотрю на ответившего мне человека.

– Трахнуть бы её, чтобы в себя пришла, – говорит он другому, сидящему впереди.

– Подожди, – отвечает тот. – Не время ещё.

Оборачивается и смотрит на меня.

– Да, трахнуть можно будет, – отводит взгляд и опять садится прямо. – Когда сделаем все.

– А что с ублюдком?

– А что с ним? Пусть живёт. В детдоме. Как отказник. Пусть Громов живёт и знает, что где-то растет его единственный сыночек. Документы уже готовят.

У меня холодеет все внутри, но я боюсь произнести хоть слово.

Мы приезжаем в больницу. В кабинет ко врачу я захожу с обоими мужиками, но это не вызывает у врача никаких вопросов.

После осмотра она говорит им, а не мне:

– Мастит. Пока ранняя стадия.

Потом уже обращается ко мне:

– Сцеживать надо, милочка. Массаж. Иначе – на операционный стол. А совсем запустишь – и груди лишишься. Поняла?

Я никак не реагирую на ее слова.

– Она поняла, – отвечает за меня один из моих сопровождающих.

– Ну, пошли, – обращается уже ко мне и толкает в плечо. – На фотосессию.

Ржёт сам и тем же ему отвечает второй.

Я с надеждой смотрю на врача, но она упорно делает вид, что ничего не замечает, старательно записывая что-то в какой-то журнал.

Мы выходим и идём по длинному коридору, едем на лифте. Опять идём по коридору. Бесконечные пролеты, повороты. Лабиринт. Как и моя жизнь сейчас.

Наконец, мы заходим в какое-то помещение и там, за стеклом, стоят боксы с малышами.

Я рвусь к стеклу. Там мой сын! Я чувствую это.

– Ты смотри, какая резвая, – усмехается один из мужиков. – Может, и не болеет вовсе?

Я липну к стеклу обеими руками и лицом. Пытаюсь угадать, в каком из трёх боксов мой сын. Я ведь толком его и не видела.

– Пошли, – меня хватают за руку и тянут куда-то.

Внутрь. Туда, где стоят боксы.

– Вставай сюда.

Меня ставят рядом с одним из боксов. Взгляд сразу же устремляется на малыша.

Да! Это мой сын. Чувствую это на уровне инстинкта.

Маленький и беззащитный. С памперсом на головке. Он спит.

Я в первый раз вижу сына. Обнимаю бокс. Целую его.

– Встань прямо, блять! – командует грубый голос.

Но я не могу оторваться от бокса. Я бы так и осталась здесь. С ним. С моим сыном.

– Что за бесячая баба! – взрывается мой сопровождающий. – Встань, тебе говорю!

Дёргает меня за плечо. Я выпрямляюсь.

– Вот так. Улыбочка, – опять ржет и щелкает телефоном. – Готово. Пошли.

Нет! Я не уйду! Скребу ногтями по стеклу бокса, когда сильные руки тянут меня на выход.

– Нет! – кричу и тут же получаю несильный, но очень болезненный удар в грудь.

Скрючиваюсь от боли.

– Что здесь происходит? – слышу женский голос, который тоже кажется мне знакомым.

– Только слово, сука. Одно слово. И я прострелю нахуй бокс. Поняла? – шипит мне на ухо мужик.

Женщина подходит у нам.

– Что происходит здесь? – повторяет она вопрос.

– Ничего особенного, Ксения Игоревна, – обычная истерика, – в дверях появляется ещё одна женщина в белом халате. – Отказники. Как обычно.

Меня поднимают и я встречаюсь взглядом с Ксенией Игоревной. Это она! Мой первый гинеколог. Потом, правда, мне сказали, что она уволилась, и я больше ее не видела.

– Лея? – она тоже удивлена. – Что случилось? Ты родила?

Она смотрит на мой живот.

Мне хочется кричать и просить о помощи, но в спину упирается что-то твердое и холодное. И я понимаю, что это ствол пистолета. «Прострелю бокс», – сразу всплывает в голове.

Поэтому я просто смотрю на нее глазами, полными слёз.

– Все хорошо, не волнуйтесь. Небольшие семейные проблемы, – улыбаясь, говорит один из мужиков.

Они подхватывают меня под руки и уводят.

– Не понимаю, – слышу я голос Ксении Игоревны.

– Ну, все, как обычно, – отвечает ей другой врач. – Отказалась от ребенка. Пришла проститься. И жалко ей, а взять не хочет. Актрисы.