34 глава 34

— Бадрид…

Отшатывается.

Отшатывается, вжимаясь в стену.

Наконец-то! Наконец я вижу то, что отражает правду. Истину. В ее глазах!

А там ужас. Бесконечный, непередаваемый никакими словами!

— Не надо. Не подходи! Не…

— Вот оно, Мари!

Обхватываю ее горло.

Резко опускаю руку на грудь, рывком разрывая платье и отшвыривая его в сторону.

— Вот она. Правда. Какая есть! Ужас! Ты трясешься от страха! Это и есть все твои чувства!

Рычу, а рука сама сжимает ее грудь.

Глаза наливаются кровью.

А член дергается. Разрывается на части. Пульсирует так, что сейчас взорвется.

Это дикое. Неистребимое. Безумие. Желание до воя. До сдертой кожи.

Желание ее. Ее одной. Единственной женщины.

— Ненавидишь, — хриплю, чуть сжимая горло, а пальцы уже скользят по нежной коже, лаская.

И не из горла. Из груди вылетает хрип.

Отчаянный. Безпомощный. Дикой силы.

Раздирает меня на части.

Но не могу. Не могу отпустить. Как наркоман, дорвавшийся до своей дозы!

Одно касание к нежной коже, я меня уже срывает с катушек.

Обхватываю грудь крепче.

Сквозь сжатые зубы вырывается свист.

Раздирать и ласкать. Блядь, даже глаза закатываются и трясти начинает.

Дергаю на себя.

Ближе. Еще ближе. Так, чтоб впечататься. Чтобы под кожу…

Взгрызаюсь в эту кожу. В этот запах. В эту блядскую дрожь ее тела. Дрожь от ужаса. От стараха. От омерзения!

Почти пожираю, спускаясь губами ниже. По дико пульсирующей венке на шее. Ту, которую так любил целовать. Поглаживать пальцами.

Царапаю зубами и снова накидываюсь ртом. Как миллиард лет оголодавший.

Выкручиваю соски и тут же их отпускаю, чтобы вонзиться губами. Задевая зубами и тут же втягивая в себя, жадно зализывая.

— Признайся. Хоть сейчас, мать твою, признайся!

Резко распахиваю ее бедра рукой. Жестко. Жадно. Сжимаю пальцами дрожащие складки.

— Признайся, Мари, — резко толкаюсь внутрь пальцами. Резко. Жестко.

А она сухая. Сухая и дрожит совсем не от страсти!

— Ненавидела и боялась! И сейчас так же. Все твои чувства были игрой!

— нееееет, — хрипит, и рука сама снова дергается к ее шее.

— Скажи. Скажи мне эту чертову правду, твою мать!

Притягиваю ее лицо к своему. Почти кусаю ее полураскрытые губы с каждым словом.

Ненавижу. Ненавижу. Ее за эту проклятую, чертову ложь. Себя. За эту проклятую, дьявольскую одержимость!

А, может, и правда? Только так? Придушить и застрелиться самому? Может, только так мы оба сможем стать свободны?

— Неправда! Я любила тебя! Всегда любила! Я… С первого раза, когда тебя увидела! Всегда! Любила и люблю! Только тебя!

— Твои же глаза не врут, Мари, — как обезумевший, вожу рукой по ее лицу. Зарываюсь в волосы, чтобы тут же ухватить и дернуть вниз.

— И тело не врет!

Толкаюсь внутрь. Уже тремя пальцами. Жестко и резко. Быстро.

А она дергается. И по лицу проносится эта рябь. Рябь отвращения.

Даже руки пытается вытянуть вперед. Чтобы меня оттолкнуть.

— Оооооо, нет! Даже не пытайся, Мари! Ты. Моя. Жена! И я буду делать с тобой все, чего хочу! Трахать до искр из глаз! Где мне захочется и когда захочется! Твоего мнения нет. Его никто не спрашивает и оно никому не интересно. Это обязанность жены, удовлетворять своего мужчину. Забыла? Или тебя не воспитали? Значит, этим займусь я. Все сделаю очень наглядно. Восполню все твои пробелы!

Не могу. Не могу больше смотреть в эти проклятые глаза!

Резко разворачиваю к стене. Жестко распахиваю рывком ноги ее бедра. Наклоняю, заставляя впечататься щекой в стену.

— Нет! Бадрид!

Цепляется. Цепляется за рубашку вытянутыми назад руками. Царапать. Оттолкнуть пытается.

О, нет, девочка.

Те времена, когда я ловил каждое твое желание, давно прошли! Теперь это не поможет! Ни хрена не поможет уже! Ни тебе, ни мне!

— У тебя есть только одно для меня слово!

Сминаю ее губы пальцами.

— И это слово «да», Мари!

— Не надо! Пожалуйста! Бадрииииид!

Твою мать!

Неужели теперь, после Динара, ей со мной настолько противно?

Раньше как-то же терпела! Даже соками истекала! И дергалась в конвульсиях оргазма! Одних приконовений пальцами хватало!

— Хранишь верность этому уроду!

Снова рука сама обхватывает ее горло.

— Так не старайся, Мари! Считай, что его больше нет. Что его уже похоронили. Ты ведь не особо умеешь скорбеть по усопшим? Жизнь всегда должна продолжаться, разве не так для тебя, Мари?

— Я беременна! Беременна, Бадрид! А ты… Ты сейчас в таком состоянии, что можешь навредить ребенку!

Отчаянно вопит, дергаеясь всем телом.

— ЧТОООООООООО??????!!!!!!

— Значит, это все-таки правда!

Я сам не узнаю своего голоса. Вот теперь он будто и правда принадлежит настоящему демону из преисподней!

Резко отшвыриваю от себя, бросая на постель.

Это… Это на хрен, взрывает окончательно!

Я ведь до последнего не верил! Ни ему, ни змее-Наине!

— Правда, Мари?

Наклоняюсь над ней.

Еще больше перепуганной. В полном ужасе распахнуты когда-то казавшиеся мне ярче звезд и чище родниковой воды глаза.

Обхватываю лицо всей пятерней. Сжимаю.

Хочется смазать. Стереть. Содрать.

Эту внешность. Это лицо. Стереть с лица земли! Особенно с этими проклятыми глазами!

— Ты так заботишься о сыне этого ублюдка? А я? Почему, на хрен, я должен об этом заботиться? Я твой муж, а ты моя жена. И принадлежишь мне! И. Если. Я. Хочу тебя трахать. То я буду тебя трахать. Хоть кровь из ушей у тебя польется! Мне плевать! Это твоя обязанность! Терпеть. Молчать. И быть средством для удовлетворения мужа! Как обязанность каждой приличной жены!

Тяну за волосы. А хочется дернуть так, чтобы реально голова оторвалась!

Блядь!

Это что, на хрен? Карма?

История отца и Наины повторяется в точности!

Та точно так же залетела от другого, хоть и клялась отцу в вечной любви! А он дурел от нее, ничего не соображая! Утратив все свое спокойствие и вечный, казавшийся непоколебимым контроль над всем и над собой!

И сейчас то же самое.

Только уже со мной!

Сейчас что? Еще и убеждать меня станет, что это мой ребенок?

— Это…

Задыхается.

Судорожно впивается пальцами мне в рубашку.

— Это твой! Твой ребенок, Бадрид! Я… Ради него… Все ради него, потому что думала, что тебя больше нет! Все! Только ради…

— Заткнись!

Сминаю пальцами ядовитые губы.

А кожа горит. Так, будто с пальцев яд ее лживых губ ее содрал! До мяса!

Все. Все до мяса. На хрен, с кровью!

— Молчи, Мари, — рычу, чувствуя, что от безумия окончательного и от убийства отдаляет такая тонкая грань, что одним вздохом снести ее можно. — Молчи!

— Он твой! Твой, Бадрид! Я не была ни с одним другим мужчиной!

— Ложь больше тебе не поможет, Мари. Ни в чем не поможет. Однажды я тебе уже поверил! Больше такого косяка не допущу! И мне плевать. Что там у тебя в утробе. Я пришел взять то, что принадлежит мне! И я возьму!

Да!

Пусть не сердцем она мне принадлежит!

Пусть только телом!

Пусть это жалко так, что все зубы в крошку готов растереть!

Но не могу. Окончательно свихнусь, если не получу ее. Если не возьму! Хоть так. Хоть на каплю унять эту ярость, что разливается кислотой внутри! Способную уничтожить. Уничтожить нас обоих! Повалить насмерть под такими руинами, из которых никто еще не выбирался!

— Давай, Мари! Ублажай мужа. Раз ты меня так любишь!

Дергаю за волосы на себя.

Сжимаю упругую налитую грудь. Выкручиваю соски, а у самого рычание в горле забивается.

Ненавидит. Ненавидит же!

И я. Я сам ее сейчас ненавижу так, как никогда и никого!

Но, блядь, не могу. Подохну, если не возьму.

Резко дергаю молнию на штанах.

Бросаю на постель, нависая сверху.

Рвано дергаюсь налитым кровью членом между ее грудей, сжимая их руками.

И чуть не подыхаю от своего наркоманского насладжения.

Рывок. Еще одни. И ее всхлипы.

Блядь, зажал бы себе уши, чтобы ее не слышать!

Но не могу оторваться от страстно. Дико. До одури желанного тела!

Я бы и грудь ей проломил. И сердце оттуда бы на хрен вытащил. Заставил бы его биться только в моих руках. Только. Для меня. Всегда!

Сперма выплескивается фонтаном прямо ей на лицо.

— Вытрись, — бросаю влажные салфетки, глядя на ее, еще подрагивающее, обнаженное тело.

— Бадрид…

Тихо шепчет, а у меня внутри все сжимается от этого шепота.

Почти так… Почти так, как раньше… Как тогда… Когда я еще только проваливался в этот больной, ненормальный, наркоманский дурман!

— Твой выблюдок меня не интересует, Мари.

С грохотом захлопываю за собой дверь.

Прижимаюсь к стене, будто пьяный. Бессильно сжимаю и разжимаю кулаки. Хватаю распахнутым ртом воздух. Внутри будто огнем все выпалило. Дышать не могу! Черная гарь в легких вместо воздуха!

Плевать мне на ее плод любви с этим ублюдком- Динаром! Так какого хрена не трахнул? Не взял, как и хотел?

С грохотом обрушиваю кулак в стену.

Потому что не мог!

Не мог ей навредить! Не мог и не могу!

Хоть и правильно бы сейчас было бы так. Затрахать до кровавой пены. Чтобы самому. Вытряхнуть из нее ЭТО!!!

Вваливаюсь в недостроенную сауну и опускаю голову в бочонок со льдом.

Кулаки сжимаются с бессильной ярости.

Ничего. Ни хрена не помогает!

Ехать в кабак нет смысла.

Виски не вырубит, сколько бы его не выпил!

Сам бы из себя эту хрень вырезал и вышвырнул содрать сторожевым собакам, что охраняют дом.

Если бы мог…

Если бы я только мог!

Хоть как-то избавиться от того, что так раздирает! От любви этой чертовой, проклятой! От этого бредового наваждения!

Единственный выход переключиться на дела. Хоть как-нибудь отвлечься.

Устраиваюсь за стол в кабинете.

Судорожно сжимаю виски.

И сам не замечаю, как вместо дел включаю камеру.

Смотрю. Смотрю и оторваться не могу.

Бледная.

Слишком она бледная. И круги эти запавшие под глазами.

Смотрю, а сам не дышу. Жадно впитываю каждый жест. Каждое движение. Каждую изменившуюся черточку в обманчивом лице.

Смотрю, как вытирается салфетками.

Тяжело поднимается, разминая шею.

А отпечатки моих пальцев так и горят. Горят на белой коже!

А я скрежещу зубами. Потому что сам готов себе эту руку отпилить! И одновременно хочу это горлышко сжать еще сильнее!

Жадно, будто вдыхаю, рассматриваю всю. Всю ее. Вот сейчас Обнаженную. Без прикрытия. Без прикрас. Без вранья в лукавых глазах и маски в мимике.

Нежная.

Блядь, до чего же она нежная. Хрупкая. Моя!

Сердце сжимается, и всю ярость будто ливнем, смерчем сносит.

Спутанные волосы.

Светящаяся белизна кожи.

И эта нежность…

Блядь. Она, кажется, прямо как свечение от нее исходит!

Хочется касаться. Носить на руках. Отгонять каждый ветерок, что потревожить посмеет.

Вдруг срывается с места и несется в уборную.

Падает на пол и ее начинает рвать.

Блядь.

Все внутри переворачивается. Снова и снова. Острыми ножами.

Подняться с места не могу.

А сам бы дернулся туда. К ней. И волосы ее бы держал. И всю ее, дрожащую.

Не мигая, смотрю, как поднимается. На дрожащих ногах возвращается обратно. Укладывается на постель и закрывает глаза.

Улыбается. Так блаженно улыбается, поглаживая живот.

Правда, — лупит по мозгам и нутру со всех сторон.

Окончательно. Итог. Правда!

Был еще шанс, что и Наина с Динаром соврали. И что она. Чтобы защититься. Чтобы обезопасить себя от моей ярости.

Но сейчас все внутири переворачивается.

Особенно, когда она, вот с этой улыбкой, с закрытыми глазами так нежно, так ласково поглаживает свой живот.

Вот что в ней другое. Вот оно. Самое важное. То неуловимое, что я видел в ней и разобрать не мог.

Женщина. Она когда матерью стать собирается, совсем другая. Особенная. Такая… Будто неземная. Не от мира сего.

Помню еще по матери.

Как она менялась. Как светилась. Будто бы и не шла, а парила в воздухе.

И появлялась в ней какая-то тайна. Уникальная. Удивительная. Такая, что трепетать все внутри заставляла.

Улыбается и шепчет что-то.

Уже говорит с малышом?

Охренеть.

Но им там, в этом состоянии, виднее.

Может, он даже ее и слышит. И даже понимает.

Есть оно. Особенное общение. Особый разговор.

Когда не словами. И слова неважны. Когда сердца, что-то внутри общается. И слышишь. Слышишь внутри себя другого. Каждую грань его слышишь.

Блядь!

Я ведь ее так и слышал! Каждый миг, когда мы были вместе!

Сжимаю край стола так, что он разлетается в щепки, разлетаясь в моей руке.

Когда она последний раз ела? Ей нужно что-то особенное?

Блядь. Я ни хрена не знаю о кормешке будущих матерей!

Ну, не Мороку же мне звонить с такими вопросами!

Набираю ресторан, в котором обычно заказываю еду.

Выбираю все молочное и творожное. Еще красную рыбу на пару. Вроде она полезна. И фрукты.

Сам этот адрес не свечу. Для всех это просто заброшенная стройка. Так и должно оставаться.

Придется съездить самому.