Глава 25. Встань и иди! (Бланж)

Помню, в детстве отец частенько повторял: «Когда ты победишь, весь мир заткнется». Всю свою жизнь я только и ждал этого момента. В десять, пятнадцать, двадцать лет. Но каково же было вырасти и понять, что он оказался неправ?

Какая ирония — спустя столько побед и поражений осознать: неважно, что думают о тебе другие. Важно лишь то, что ты думаешь о себе сам. И ровно в этот миг наступает освобождение.

Lily: Как ты?

BLNG: Все отлично.

Lily: Это «отлично» — отлично? Или «отлично» — «я готов убиться об стену»?

BLNG: Отлично — отлично.

Lily: Тогда я тебя прошу, только не читай комментарии. Не открывай интернет.

BLNG: Уже открыл. Уже прочитал.

Lily: *плачущий смайлик*

BLNG: *сердечко*

BLNG: Не переживай, Лилс, я правда в норме. Лучше заезжай как-нибудь, а то Марсу тут без тебя скучно *подмигивает*

Но она почему-то так и не ответила.

Один Бог знает, что между ними произошло. Марс эту тему ни разу не поднимал, а сам я не спрашивал. И так было ясно, что история о «счастливой команде» растаяла, как дым. Вернее, моя развалилась, а его… Марс всегда был одиночкой.

— Проснись и пой! — Широко раскрыв двери гаража, служившего мне спальней, он прошагал внутрь. После выписки прошло три дня. Моя активность все еще была ограничена, потому что каждый раз, когда я шевелился, моей спине все еще было чертовски больно. Вот только я застрял посреди пустыни рядом с человеком, которому было на это совершенно наплевать. — Надеюсь, сегодняшний день пройдет с меньшим количеством нытья, чем вчерашний, потому что вчерашний побил все рекорды. — Я молча стиснул зубы. — Отвечаю: подсадить тебя на такое количество ибупрофена было отвратительной идеей.

— Меня не спрашивали, знаешь ли.

— Ну так радуйся: значит, наконец твой организм избавился от этой дряни!

— А что, по мне не видно, как я радуюсь? — прохрипел я, глядя на него снизу вниз исподлобья. Но он лишь бросил мне полотенце.

Марс был прав. Находясь в больнице, я буквально парил, как воздушный шарик, оттого, как легко себя чувствовал после операции. У меня не было ограничений в лекарствах. Стоило боли появиться — я мог нажать на кнопку, и в вену текла жидкость, делающая этот мир воистину прекрасным. Но по возвращении домой курорт резко закончился. Хотя это было не самое противное. Последняя операция опустошила мой банковский счет. И как ни стыдно было это признавать, я стал не в состоянии позволить себе не только прежний уровень физиотерапии, но и просто жизни. Мои счета светили нулями. Увы, не после единиц.

— Подъем. У меня в десять уже дети, так что будь добр, шевели задницей.

Спустя полчаса я уже сидел у ворот, словно какой-то библейский старейшина, со стороны наблюдая, как нескладные подростки на своих тощих мотоциклах с упоением пылят.

— Жуть как беспонтово со стороны смотреть, да?

Я обернулся. Незнакомый пацан лет двенадцати, ковыляя, подошел и по-хозяйски уселся рядом. Его нога была обмотана эластичным бинтом, под которым прятался гипс.

— Зак, — протянул он ладонь.

— Реми.

— Я знаю. — Широкая улыбка осветила его лицо. — Отгадай, сколько раз я караулил тебя у трейлера, чтобы футболку подписать? — И сам же ответил: — Миллион. Я даже выкрикивал твое имя. Но ты так ни разу не остановился.

От его слов стало еще паршивее. Я перенесся на год назад. Туда, где был не просто кем-то, а тем самым человеком, чей автограф пацаны были готовы ждать на жаре часами. А сейчас сидел здесь, на деревянной лавке, бесполезный и ненужный. И понятия не имел, как снова выбраться отсюда туда.

— Прости. Видимо, я был слишком эгоистичным придурком.

— Ничего, бывает, — ответил пацан. — А чё, все совсем плохо?

— В каком смысле?

— Ну… — Он пошаркал здоровой ногой, поднимая вверх желтый песок. — Всякое говорят.

— И что же?

— Что ты больше никогда не вернешься.

«Эта страна неисправима», — про себя посмеялся я.

— Наверное, они правы.

— Фигово, — потупил он взгляд.

— Да, если не вернусь, все и правда нерадужно. По крайней мере, уже пора задуматься о том, где на ближайший год брать деньги. Потому что мои карманы пусты.

— Тебе придется устроиться на нормальную работу? Как у моего отца, в офисе?

— Судя по всему, — пробормотал я, сам не веря, что разговариваю о подобном с двенадцатилетним пацаном.

— А на кого ты учился?

— Самое смешное, что я и сам не знаю. Все это было неважно в то время, а теперь… — Сорвав засохшую травинку, я зажал ее стебель между зубов.

— Жесть, — покачал головой пацан.

Он был прав. Если реабилитация не поможет, то все, что мне светит, — какой-нибудь офис с восьми до пяти, где я буду перекладывать бумажки и отвечать на звонки, ну, или, на худой конец, свой магазин спортивных товаров. Мрак.

— Эй, Зак, — позвал мужской голос. Наверняка, отец. — Зак, где ты застрял?

— Я здесь! — крикнул он и тут же добавил: — Прости, мне надо идти. Я сюда и так ненадолго отпросился.

— Давай, удачи, — подмигнул я, кивнув на его гипс. — И ты, это… учись уже падать как полагается.

Он улыбнулся, хитро подстебнув:

— Ты тоже.

Я рассмеялся, а он вдруг обнял меня на прощание. Буквально на секунду порывисто и неуклюже вмяв в желтую стену «Святого моря». А потом так же резко исчез, прыгая на одной ноге в сторону парковки. Я же смотрел ему вслед, размышляя о том, что, кажется, потерял даже гораздо больше, чем думал раньше. Ведь автограф он так и не попросил.

Дни потянулись за днями. Обычная моя рутина состояла из трех-четырех часов упражнений, выполняя которые я мог наблюдать за носящимися по «Святому морю» подростками, а затем бестолково торчал в гараже c Марсом. И, как бы странно это ни звучало, я по нему скучал.

Мы почти не разговаривали. Не изливали друг другу душу. Он просто возился в своих железках, привычно хмуря сведенные к переносице светлые брови, а я молча сидел в стороне, копаясь в телефоне. Свистел ветер. Гнал песок по дорожкам. Гремели ключи о бетонный пол. И больше ничего. Но у этой тишины был привкус понимания. Как будто нас швырнуло обратно в прошлое. Туда, где все еще не успело разрушиться.

— Мне этого не хватало. — Я замолчал, понимая, что сболтнул лишнего. Не собирался, конечно, такого говорить. Но вышло как вышло.

Марс обернулся.

— Не хватало нашей с тобой дружбы, — пояснил я. Теперь уже поздно метаться.

Он завис.

Я давно знал: хочешь скинуть в его мозгу с осей пару шестеренок — просто сделай что-то выходящее за пределы порядка в его голове. Он никогда не был силен в том, что касается человеческих отношений, так что я был готов об заклад биться, что сейчас он произнесет что-то вроде «Что за бред ты несешь, придурок?» и смоется.

Но он промолчал. Разве что все равно сделал два шага из гаража, как будто в сторону выхода, что выглядело почти комично. И просто от понимания того, как же все-таки хорошо я его знаю, уже не сдерживаясь, я рассмеялся.

— Что смешного?

Я покачал головой. «Ничего».

Он опустил взгляд, засунул руки в карманы, но углы его рта невольно дернулись.

— Придурок, — не сдержался Марс и все-таки улыбнулся.

Да что угодно он мог мне лепить, но я ведь понимал, каково это — торчать в богом позабытом месте, не имея возможности даже поговорить хоть с кем-то. Хотя нет, не с кем-то. С тем, кто тебя поймет.

И все как-то изменилось. Я и сам не понял, кто из нас тогда раскололся первым. Мы просто начали обсуждать текущий сезон. Так обыденно, как будто не было провалившихся в нашей дружбе лет. Это как найти что-то давно потерянное. Важное и ценное.

И вот уже вместо одной коробки еды доставщик в «Святое море» привозит две. Вместо одного телефона на бетонном полу пылятся оба. Две кепки: белая и красная — у входа, две кружки на одном столе. Тишина стала исчезать, как будто каждый день кто-то отрезал от нее невидимый кусок, пока не настал день, когда ее совсем не осталось.

— Давай! — произнес Марс так же спокойно и уверенно, как и всегда. Как будто мне снова пятнадцать и я сажусь на свой первый четыреста пятидесятый мотоцикл. Его мотоцикл. Вот только обстоятельства изменились.

В этот раз я посмотрел на него с опасением:

— Ты на самом деле думаешь, что пора?

Он кивнул.

Ну ладно.

Хотя внутри происходящее ощущалось так, как будто заново учишься ходить. Я осторожно поднялся на ноги, опираясь на брусья. Посмотрел на Марса. Ноги дрожали. И, наверное, именно этот страх — упасть — преодолеть было сложнее всего. Хотя я никогда не боялся падать. Делал это сотню раз, пропахивая землю спиной, коленями, локтями. Вот только, несмотря на это, первый шаг всегда самый трудный. И неважно, сколько тебе: один год или двадцать два.

— Спрашивать, поймаешь ли ты меня в случае чего, не стоит, верно? — обернулся я к нему.

— Без вариантов, — ответил Марс. Его лицо оставалось суровым, как ледник.

И все-таки. Глаза не могли врать. Потому что за строгостью, жесткостью и холодом проглядывало беспокойство. Я видел его в тенях на лице, в напряженной линии плеч, в пальцах, барабанящих по ручке кресла нервный ритм. Но чувствовал, что сейчас его помощь больше не нужна. И отпустил руки, сделав свой первый за год шаг.

Ноги не слушались. Казалось, еще немного — и подломятся. Но хуже всего было другое. Боль, которая с каждой секундой усиливалась.

Когда-то давно у «Nike» был громкий маркетинговый слоган «No pain — No gain» — «Без боли нет результата». Клянусь, в тот момент я его возненавидел. Но в то же время эта боль казалась самым огромным благословением, потому что я ее чувствовал. Каждым сантиметром своих ног.

Мы переглянулись. Я, Марс и «Святое море», видевшее за эти годы столько побед и поражений, что не сосчитать. Но, кажется, впервые оно наблюдало самое масштабное возвращение в этой истории.

И пусть это был пока первый шаг. Для меня он казался километровым. Потому что я знал: за первым шагом всегда следует второй.