Глава 4. Будь рядом (Жаклин)

После ухода Марса Бланж, кажется, разнес все, до чего смог дотянуться. Входить в его комнату я не рискнула. Хотя это было сложно. Мучительно больно. С каждой разбившейся о стену вещью я вздрагивала, зажмуриваясь, но продолжала заниматься домашними делами, будто ничего не происходило.

Когда-нибудь он прервет свое затворничество. Судя по тому, что успели рассказать Лил с Лакланом, состояние Бланжа не было критически плохим. Он мог бы вернуться к нормальной жизни, пусть и в таком положении. Он просто не хотел.

Чтобы хоть чем-то занять себя и выбить из головы дурные мысли, я крутилась на кухне, пытаясь приготовить курицу по бабушкиному рецепту. «Никогда не жалей специй», — обычно приговаривала она, так что, достав из ящика головку чеснока, я принялась ее чистить. В дверь постучали. От неожиданности я надавила на нож слишком сильно, и он сорвался, полоснув по пальцу.

— Ай, — зажала я пальцами рану, сунула под воду и зажмурилась.

Стук повторился.

— Иду!

Странно: я никого не ждала.

Наспех перемотав палец кухонным полотенцем и сжав его посильнее, чтобы не кровило, я поспешила открыть дверь, но с размаху ударилась мизинцем о ножку стола.

— Да чтоб тебя! — прыгая на одной ноге, зашипела я. Полотенце съехало, и теперь кровавое пятно на нем выглядело так, будто в этом доме зарезали овцу.

— Здрасьте. — Сдув со лба кудрявую прядь, я распахнула дверь. Передо мной стоял презентабельного вида мужчина в очках, седовласый и уже немолодой. Он держал в руках кожаный портфель и был одет в классический старомодный костюм, который на нашей, поросшей сухой травой веранде смотрелся до ужаса инородно. Его машина была припаркована у ворот.

— Нолан Робертсон, — представился незнакомец, окинув меня взглядом и задержав его на окровавленном полотенце. — Мне нужен Реми Беланже, надеюсь, я не ошибся адресом. И… может, вам требуется помощь?

Где-то в закоулках памяти я откопала это имя — видела в медицинских бумагах. Его врач. Точно.

— Нет, все в порядке, — криво улыбнулась я. — Просто сумасшедший день. Вот чуть палец себя не отрезала.

— Дадите осмотреть?

— Ой, не стоит, — отмахнулась я, делая шаг назад. — Заходите. Вы же к Реми. Он здесь. Вам правильно передали. Удивительно, что вы смогли нас найти в такой глуши.

— Пришлось воспользоваться гугл-картой. И даже с ней я трижды повернул не туда.

Я покивала:

— Вечно эти карты людей путают.

— А вы?.. — осторожно поинтересовался он.

Я хотела почти по привычке выпалить «жена», но, учитывая, что меня не было рядом почти год, это прозвучало бы весьма странно, поэтому я приветливо улыбнулась и пояснила:

— Помощница по хозяйству. Не обращайте на меня внимания.

— Как успехи? — спросил доктор, проходя внутрь. — Можете чем-то порадовать?

— Ну, как сказать… — протянула я. — Сами поглядите.

— Куда идти?

Я отворила дверь, и мы с доктором замерли на пороге, глядя на сидящего в кресле в центре комнаты Бланжа, вокруг которого как будто смерч прошелся.

— Кажется, не у меня одной хреновый день. — Я изобразила удивление, стараясь не терять лица, хотя мое сердце разрывалось. Так случалось каждый раз, когда приходилось выдавливать улыбку, входя в его комнату, говорить с ним, а он в ответ меня игнорировал. И делать вид, что ничего дурного не происходит. — Ну ладно, вы поговорите, а я пойду… ужин готовить. — И вышла из комнаты, а потом, закрыв глаза, выдохнула. Совершенно дикая мысль пришла в голову.

Ладно. Попытка не пытка.

Я взяла веник и совок и, вернувшись, всучила их обалдевшему от такой наглости Бланжу.

— Не буду мешать. — Улыбнулась и закрыла за собой дверь.

Пока я готовила, Реми с доктором обменивались вопросами и ответами. Очень долго. Прошло, наверное, не меньше часа. Закончив с курицей, я запихнула ее в духовку и забилась в угол, баюкая поврежденную руку. Именно здесь врач меня и нашел.

— Давайте сюда, — скомандовал он, и я протянула свой многократно пострадавший от острых предметов палец. Пока доктор Робертсон обрабатывал рану, наклонилась ближе и тихо спросила:

— Есть улучшения?

Медленно наматывая бинт, он ответил:

— У вашего подопечного не самый плохой вариант изначально: его мышцы в отличнейшем состоянии. Физическая форма, выработанная за столько лет до травмы, сделала свое. Но вот его ментальное здоровье…

— Все плохо?

— Реабилитация после таких серьезных повреждений — дело небыстрое. Продолжайте относиться к его положению не как к болезни. Не акцентируя внимания на том, чего он лишился и на чем он сам зациклился.

Я с облегчением кивнула, потому что именно так и делала. Изо всех сил старалась вести себя так, будто он — все тот же Реми Беланже, которого я встретила год назад.

— Тише, — перестав накладывать бинт, доктор приложил палец к губам. — Слышите?

Я прислушалась. Звуки из комнаты Бланжа и правда доносились странные. Как будто кто-то скребся. И тут я наконец сообразила: это веник шелестел по полу.

— На моей памяти он впервые что-то подобное делает, — признался врач.

Я хмыкнула:

— Бьюсь об заклад, впервые в жизни.

И мы оба улыбнулись.

— Вы контролируете лекарства, которые он принимает? — Врач понизил голос до заговорщического шепота.

— Я даже толком не знаю, что ему назначено, — прошептала я в ответ.

— Хондропротекторы, миорелаксанты, витамины, обезболивающие — инъекции и таблетки.

— Как много всего…

— У него могут случаться приступы, это нормально, не пугайтесь. Он знает, как действовать в этом случае.

— Ясно. А мне что нужно делать?

Завязав бантик на моем пальце, доктор поднял глаза и улыбнулся.

— Ничего, — ответил он мягко. — Просто будьте рядом. У вас это отлично получается.

***

…Ночью я проснулась от странного шума. Даже не поняла спросонья, что именно меня разбудило. То ли ветер за окном стучал ветками, то ли диван в гостиной, на котором я теперь вынужденно спала, решил проткнуть мои ребра своими пружинами. Он был старым и скрипучим, так что неудивительно. Потерев бок, я повернулась на другую сторону и снова закрыла глаза. Но звук повторился. И это точно был не ветер. А еще я определенно уже слышала его раньше.

Все внутри сжалось. Потому что казалось, будто в соседней комнате происходит что-то очень плохое.

— Бланж… — тихо позвала я, но ответа, как и всегда, не последовало. — Все в порядке? Может, тебе нужна помощь?

А если у него случился тот самый приступ, о котором говорил доктор? Господи, сколько я про них перечитала! Так что теперь боялась этих приступов сильнее, чем войны. Я не знала, что конкретно их провоцировало, пыталась после ухода врача поискать в интернете, но даже он не помог: слишком разнились травмы. То, что хорошо помогало в одном случае, было совершенно противопоказано в другом. Так что в итоге я захлопнула крышку ноутбука, оказавшись еще более растерянной, чем была раньше.

Кровать снова скрипнула.

Врач говорил, Бланж в курсе, что в этот момент делать, и у него под рукой всегда есть лекарства, но я все равно не смогла удержать себя в постели. Тихо встала и на цыпочках прокралась к его спальне. Дверь на этот раз оказалась не заперта, и я замерла на пороге.

Бланж не кричал и не стонал, а, стиснув зубы, дрожал от боли, такой сильной, что вена на его виске пульсировала. А еще молча ронял слезы. И на этот раз я не могла оставаться в стороне.

— Реми…

— Уходи! — прогнал меня он, но я все равно вошла в его комнату, села на постель, не зная, что сделать, как облегчить его страдания хоть немного, а потом просто расплакалась вместе с ним.

Даже понимая, что я наверняка не тот человек, которого он бы хотел видеть рядом, но все равно обняла его, и положила его голову себе на колени, позволив отдать хотя бы часть боли мне. Потому что одному столько не выдержать.

Я часто слышала на работе от пожилых людей, что каждый из нас несет свой крест. Глядя на Бланжа, хотелось спросить, как он не сломался под его весом.

Я гладила его по волосам, которые намокли от пота, пока его трясло и колотило, и шептала, наклонившись так низко, как будто кто-то в этом доме мог нас услышать, что все будет хорошо. У самой же нос хлюпал так, что уже не дышал. Я едва удерживалась от бессильных всхлипов, но не позволила себе ни единого. Если он держится, то и я должна. Именно этой ночью я до конца поняла, каково это — остаться в полном одиночестве против боли и судьбы. И осознала, что должна делать дальше. Бланжу оказывали любую помощь: физическую и финансовую, медицинскую и профессиональную, но нужны ему были лишь внимание и любовь. А у меня их было столько, что я готова была отдавать килограммами.

— Все пройдет. Ты выберешься, — шептала я тихо. А потом и вовсе легла рядом, обнимая и молясь, как умела. И в тот момент, когда я окончательно решила, что не сдамся и никуда не уйду, Реми на секунду застыл, а потом, словно проиграв себе, выдохнул и притянул меня ближе.

Только спустя много минут я почувствовала, как приступ медленно проходит. Его мышцы начали расслабляться, и пальцы больше не были стиснуты в кулаки. Но сердце билось так часто, как будто он бежал. Грудь покрылась испариной и теперь холодила мою щеку. Ещё одна ночь позади. Сколько их будет? Когда я подумала об этом, захотелось закричать и расплакаться, но я только придвинулась ближе, так что коснулась голой ключицы губами, и закрыла глаза.

Соль. Она везде. Теперь она — наш постоянный спутник.

— Прости, — прохрипел он. Все время до этого будто задыхаясь в бесконечной пустоте. — Я знаю, это унизительно. Ты не должна была этого видеть.

Я поудобнее устроила свою голову у него под подбородком и прошептала:

— А я ничего и не видела.

Потому что когда человеку больно, он не должен оставаться один.

— Теперь ты понимаешь, почему я хочу, чтобы ты уехала? — произнес он пересохшими губами. — Я хочу оставаться в твоей жизни нормальным воспоминанием, а не тем, что ты видишь сейчас.

— Что за глупости ты говоришь?

— Это не глупости. Для меня — нет.

— Мне вполне нравится то, что я вижу сейчас.

— Вполне?

Мы замерли.

— Если бы не твой гадкий характер, то было бы «полностью».

На пару секунд повисла тишина.

— Я не буду говорить тебе, что все хорошо, — произнесла я, уверенно обозначая свою позицию. — Как и не скажу, что все плохо. Но я просто буду рядом.

— Зачем?

— Потому что ты мой муж, Бланж, — ответила я, укладываясь поудобнее и явно давая понять, что спать сегодня собираюсь здесь же. — Какой же ты тупой временами.

И на этот раз он промолчал.

Утро началось неловко. Как будто кто-то стер все наше прошлое, и мы начали заново. Я проснулась первой, разбуженная не ярким светом, а тяжелой рукой на собственной пояснице. Это было так странно и так знакомо — просыпаться в его объятьях. Хотелось понежиться в них хоть чуточку больше, но я заставила себя отодвинуться. Долго лежала, разглядывая черты мужского лица, подсвеченные рассветной дымкой. Я думала, что смогла забыть их за год, но теперь понимала: чувства, которые после возвращения из «Святого моря» я затолкала глубоко вовнутрь, начали разрастаться с новой силой.

Луч солнца, скользнув по стене, упал на постель и, медленно подбираясь ближе, разбудил Бланжа. Он недовольно нахмурился, открыл глаза и застыл.

— Привет, — еле слышным голосом произнесла я, не зная, с каким настроением он проснулся сегодня.

Реми грустно улыбнулся:

— Привет.

Бабочки в моей груди принялись запускать салюты. Потому что это был первый «привет», сказанный мне за полторы с лишним недели пребывания в этом доме. Больше всего на свете я боялась, что он снова отгородится от меня крепкими стенами, поэтому, как утопающий за спасательный круг, ухватилась за этот шанс: если смогла приоткрыть эту дверь хоть на ладошку, стоит пытаться дальше.

— Пенни за правду, — прошептала я, словно ступая на тонкий лед. Шаг в сторону — и провалишься в ледяную воду. — Как ты?

Мы впервые смотрели друг другу в глаза без страха. Открыто, долго и почти не моргая, так же, как Бланж делал это много раз прежде.

— Паршиво, — ответил он. Мы были в комнате одни, но говорили шепотом, как будто кто-то посторонний мог нас услышать. — Жалость — дерьмо. Инвалидное кресло — мрак. Люди — лицемеры. Все на меня пялятся. Боли в спине доканывают. И я скучаю по прежней жизни и мотоциклу.

— Поэтому ты не хотел со мной разговаривать?

— Я не могу с тобой разговаривать, — прошептал он, напрягаясь. — В том и проблема.

— Я не стану говорить с тобой о том, о чем ты не хочешь.

— Я не хочу втягивать тебя в свою жизнь. Вернее, в то, что от нее осталось.

Я покачала головой:

— Бланж…

— Тебе стоит вернуться назад.

— А если я не хочу?

— А смысл, Жак? Моя реальность — мрак. Я не могу изменить это. В ней нет места ни для кого. Тем более для тебя. Моя жизнь — полная темнота.

— Может, у меня выйдет добавить в нее капельку света?

— Ты скорее потухнешь, Жаклин.

— Думаешь? — тихо ответила я. — А говорят, свет в темноте светит только ярче. Иначе зачем он нужен? К тому же ты до этого не смог меня испугать. Почему же решил, что у тебя выйдет сейчас?

— Жаклин…

— Я знаю. Знаю. Это твоя жизнь. Но просто хочу немного побыть рядом. Если ты сам мне позволишь. Пожалуйста.

Я видела, как он боролся с собой в этот миг. Как сложно ему было принять решение. Господи, как же мне хотелось в этот момент его обнять. Погладить ладонью небритую щеку, словно приласкав всеми брошенного пса. Но ему было не нужно сострадание. Он привык видеть в глазах напротив восхищение, зависть, гнев — да что угодно, лишь бы не слепое равнодушие, и, если для него было важно чувствовать себя значимым, я не вправе была его этого лишать.

— А пока ты решаешь, могу я попросить тебя кое о чем? Мне тоже нужна помощь.

Повисла пауза. Показалось, что я даже услышала щелчок его мыслей. Что-то в его голове переключилось.

— С чем? — переспросил он. — Мои связи сейчас крайне ограничены.

— С домом.

— А что не так? Проблемы в банке?

Я покачала головой.

— Там кое-что на кухне нужно починить, — прошептала, вспомнив про отвалившуюся дверцу старого бабушкиного шкафа. — Я пыталась сама, но у меня, увы, ничего не вышло.

Он посмотрел на меня совершенно завороженно. Как будто я не навесные петли подкрутить попросила, а звезду с неба достать.

— Ладно.

— Тогда после завтрака посмотришь?

Он кивнул.

И уже не сдерживаясь, я улыбнулась так широко, как только позволяли щеки.