Глава 8. Вероника

Когда дверь за Петровым захлопывается, я падаю на постель без сил. У меня такое чувство, будто из меня все соки выжали. А еще я боюсь саму себя. Вот что это сейчас было, а? Что за подстава?

А ведь Женька меня отговаривала. Она сразу сказала, что розыгрыш со сном — какой-то тупой. Но я ее не послушала. Мне показалось, что будет смешно. Показалось, что Петров будет весьма уморительно орать и топать ножками. Но он не стал делать ничего из того, что я предполагала. Нет. Он разделся и лег ко мне.

Мне надо было сразу оттолкнуть его, но со мной сделалось что-то странное. Мне вдруг захотелось посмотреть, как далеко он может зайти. И еще мне было приятно. Так приятно, что даже стыдно. Поцелуи Петрова превратили меня в настоящий кисель.

Даже от воспоминаний о них меня бросает в краску, а внизу живота разливается странная тяжесть. Я злюсь на себя. Безумно злюсь за то, что не могу прогнать это дурацкое томление. Хотя, наверное, оно так волнует, потому что ново и непривычно. Раньше я ничего подобного не чувствовала.

В универе я тратила почти все время на учебу. Почти не гуляла с парнями. Только перед самым выпуском спохватилась и решила устроить личную жизнь. Подруги вовсю бегали по свиданиям, и я подумала, что мне тоже надо.

У меня был друг, с которым мы могли часами обсуждать всякое: философию Гегеля, постмодернизм, теорию струн. Вот ему я и решила позволить больше, чем остальным, но это не сработало. Мне его ласки абсолютно не понравились. Было скучно, неприятно, хотелось, чтобы он быстрей убрал от меня руки и вернулся к разговору о феминизме третьей волны, который мы вели чуть ранее.

Мой друг, кстати, тоже остался разочарованным. Сказал мне потом, что я не ледышка, а просто жидкий азот какой-то. А я не расстроилась. Не всем же везет с половой конституцией, верно? Я тогда еще решила, что моя холодность — это даже плюс, можно на работе сосредоточиться.

В общем, я никак не ожидала, что объятие Петрова вдруг так на меня подействует. Стоило ему прижаться ко мне — во рту пересохло, голова пошла кругом. Захотелось ощутить его руки там и сям. Захотелось потрогать Петрова самой. Просто помутнение какое-то, в самом деле.

От Никиты так волнующе пахнет! И пальцы у него такие… такие горячие. Когда он касался меня, внутри все просто переворачивалось. Господи, как стыдно!

Я накрываю голову подушкой, а из груди вырывается тяжелый вздох. Самое ужасное в случившемся, конечно, не моя впечатлительность. Самое ужасное, что Петров догадался, что я только притворяюсь спящей. И, конечно, уловил реакцию моего тела на объятья.

Интересно, что он подумал? Наверное, что-то вроде: «Поглядите, какая доступная! Только прижался — уже поплыла».

У меня вырывается еще один судорожный вздох. Почему я не оттолкнула Петрова сразу? Почему-почему?

Я даже кусаю себя за запястье. Боль чуть отрезвляет, и в груди неожиданно ворочается почти призрачная надежда. А может, этот гад все же поверил моим последующим заверениям? Он вроде как извинился. Вроде как сделал виноватое лицо…

У-у-у! Да кого я обманываю? Петров не дурак, его не проведешь глупыми слезами и дрожащим голосочком. Наверное, он просто не захотел препираться, а выводы сделал. Очень обидные, надо вам сказать, выводы.

Дверной замок вновь щелкает, а я испуганно замираю.

— Ушел? — раздается от входа сдавленный голос Женьки.

Я выдыхаю и скидываю с себя подушку:

— Ушел.

— И как все прошло? — она смотрит на меня с любопытством.

— Нормально. Сейчас позавтракаем и будем готовиться к сходу на берег. Петров какую-то экскурсию для всех нас заказал.

— Ух, ты! Классно! — Женька вдруг чрезвычайно оживляется. — А Валера поедет?

— Валера? Какой Валера?

Сестричка краснеет:

— Я про того паренька, который монтирует Петрову влоги.

Я тут же сажусь и изучаю Женьку пытливым взглядом:

— А чего это он так тебя заинтересовал? Понравился?

Сестра крутит пальцем у виска:

— Ник, ты ненормальная, а? Чего сразу — понравился? У меня к нему чисто деловой интерес. Он из всей компании самый наивный и бесхитростный. Я планирую разговорить его как-нибудь, чтобы узнать: спорил Петров на тебя с друзьями или нет.

— Думаешь, расколется?

Женька даже руки потирает:

— Я за свою жизнь пересмотрела целую кучу детективов. Я вытащу из него правду, можешь даже не сомневаться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Время летит неумолимо, и вот наш лайнер уже входит в порт Неаполя — нужно сходить на берег и общаться с Петровым. Я искренне верила, что к обеду чуть успокоюсь, уйму бешеное сердцебиение и дрожь, но ничего подобного не случилось. Меня колотит даже пуще прежнего.

Вот как мне теперь смотреть в глаза Петрову? Как? У него явно будет самодовольная морда, а, может, и не у него одного. По любому, этот мерзавец уже перед друзьями похвастался первыми успехами в соблазнении «развратной» блогерши.

Я с огромным трудом наношу макияж и укладываю волосы. Только присутствие Женьки дает мне силы — мне жутко не хочется раскисать перед сестрой, нагонять на нее панику.

Когда сборы закончены, я пытаюсь помедитировать, чтобы успокоить нервишки. Представляю, как мне вручают золотую кнопку «Ютуба». Это помогает. Но только до тех пор, пока Женька не тянет меня к двери:

— Идем!

Стоит мне переступить через порог каюты, как внутри тут же ухает, а сердце закатывается куда-то под селезенку. Сестра же, в отличие от меня, в приподнятом настроении и почти подпрыгивает при ходьбе. Неужели возможность поупражняться в дедукции настолько ее обрадовала? Вот, хоть убейте, не помню, чтобы мисс Марпл или Пуаро так скакали.

Женька уносится вперед, а я плетусь за ней на ватных ногах. Все как в тумане: люди вокруг, терминал. Эх, знала бы, как все выйдет утром, ни за что бы не улеглась в постель! Больше никогда-никогда не буду устраивать дурацких розыгрышей.

Наконец я и Женя выходим на пристань. Я почти сразу замечаю компанию Петрова. Парни что-то очень бурно обсуждают, машут руками, смеются. При виде такой движухи мой организм старательно впрыскивает в кровь еще пол-литра адреналина. Ноги от волнения буквально перестают гнуться.

И тут Петров оборачивается и смотрит на меня. Совершенно случайно. Неожиданно. Лицо у него ни капли не самодовольное, наоборот, при виде меня Петров мрачнеет. Его внимательный взгляд прожигает меня до позвоночника. Я поспешно отвожу глаза, но внутри сразу поднимается липкая дурнота, в голове воцаряется настоящий сумбур.

Ой, мамочки! — думаю я, пытаясь отдышаться. — Как после того, что случилось, выдержать с Петровым полдня? Это просто невозможно. Невозможно! Почему я, черт возьми, не соврала ему, что отравилась или затемпературила? Почему просто не потерялась на лайнере?

Я вдруг спотыкаюсь (на ровном, в общем-то, месте) и, неуклюже взмахнув руками, растягиваюсь на причале. Вот еще и такого позора мне не хватало! Хорошо, хоть камеры не у меня, а в рюкзаке у Женьки. Иначе я могла и техники лишиться.

— О боже, Ника! — взвизгивает Женька. — Ты в порядке?

И тут меня осеняет. Я хватаюсь за щиколотку правой ноги и чуть постанываю:

— Ой-ой-ой, не уверена.

— Что случилось? — в какие-то доли секунды рядом со мной оказывается Петров, присаживается на корточки.

— В смысле — «что случилось»? — не удерживаюсь от яда я. — Да вот решила посидеть на солнышке немного — отличное ведь место, чтобы подышать воздухом.

Он пропускает колкость мимо ушей. Осторожно отодвигает мои руки от щиколотки и снимает с меня босоножку. И вот вроде простой и понятный жест, а у меня внутри все замирает. У Никиты очень мягкие, чуткие пальцы. И вообще, он так нежен с моей ногой, что мне даже не по себе. Может, он футфетишист?

Ох, о чем я думаю вообще? Надо собраться.

Никита аккуратно ощупывает мою ногу, пару раз сгибает-разгибает ее в голеностопе. Я, конечно, то и дело ойкаю и даже выдавливаю из себя подобие слезы. Но, на самом деле, мне приятно. Опять невообразимо приятно от его прикосновений. Только бы не выдать себя!

Изображая раненую, я, конечно, вовсе не на осмотр надеялась. Я надеялась, что меня просто отправят в «запас».

— Вывиха нет, — констатирует Петров, возвращая босоножку на место. — Наверное, просто связки потянула. Можешь, встать?

— Не знаю, — нагло вру я. — Не уверена.

Он подхватывает меня под мышки и рывком ставит на ноги.

— Ай! — нарочито взвизгиваю я. — Осторожней.

— Извини, — Петров хмурится и заботливо притягивает меня к себе. — Обопрись на меня.

В ту же секунду меня будто током ударяет. А может, не будто, а взаправду — статическое электричество еще никто не отменял. Я шарахаюсь от Петрова, как подстреленная:

— Не надо меня поддерживать. Нога у меня на месте, просто наступать больно.

К нам неторопливо подходят ассистенты Петрова.

— Идти можешь? — спрашивает один довольно грубо. Кажется, его зовут Антон.

Я демонстративно делаю пару мелких шажков и корчусь от боли.

На лице Антона проступает недоверчивое выражение. Блин! Неужели у меня так плохо с артистизмом? Надо лучше стараться. Я быстрей делаю лицо несчастней и почти до крови закусываю губу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Бедняга! — искренне сочувствует Женька.

— Ага, и еще так не вовремя, — сокрушается Валера.

А Антон вдруг ухмыляется:

— Да ладно вам! Чего разнылись? Экскурсия автобусная — ходить особо не придется.

— А до автобуса я как, по-твоему, добраться должна? — моментально завожусь я. — Прыгая на одной ноге? И к тому же, нога болит, даже когда я ей не шевелю.

— Тебя надо показать врачу, — моментально напрягается Петров. На переносице у него проступает крохотная морщинка.

— Не надо, — недовольно фырчу я. — Мне достаточно покоя и мази от растяжений.

— Слушай, ну что ты как маленькая! — Злые глаза Антона превращаются в узкие щелочки. — Подождет твоя мазь. Надо хоть что-то совместное отснять сегодня. Дохромаешь уж как-нибудь до автобуса.

Петров испепеляет его взглядом:

— Уймись, Тоха. Нике нужен отдых. Ничего страшного не случится, если сегодня не будем снимать.

— Конечно! — подтверждаю я. — У нас еще целая неделя впереди. А сегодня я, пожалуй, проведу день в номере, чтобы не заработать себе какой-нибудь отек.

Парни поворачиваются к Женьке, а та вопросительно смотрит на меня:

— А мне-то что делать?

— Ты езжай-езжай! — киваю я и незаметно подмигиваю.

— О’кей! — разочарованно выдыхает Антон и смотрит время на айфоне. — Едем втроем. Нам, кстати, надо шевелить булками, если хотим успеть на экскурсию.

У меня моментально улучшается настроение.

— Хорошей поездки! — радостно щебечу я и разворачиваюсь, чтобы драматично хромать к лайнеру.

И в тот же момент Петров подхватывает меня на руки.

— Эй, ты что делаешь? — я хочу звучать возмущенно, но получается жалко и испуганно.

Петров загадочно улыбается и прижимает меня к груди. Прижимает так крепко, что мое сердце в панике пропускает пару ударов.

— Обними меня за шею, пожалуйста, — просит он, отводя глаза.

Опять, видимо, решил поиграть в рыцаря.

— Поставь меня обратно! — требую я, а голос так и пытается осипнуть от волнения. — Я лучше сама. Сама!

— Никитос, ты меня что — не слышишь? — почти рычит Антон. — Мы и так уже опаздываем. Некогда тут расхаживать туда-сюда.

Я с надеждой кошусь на Петрова, мысленно его гипнотизирую: «Ну давай, прислушайся к товарищу».

Бесполезно!

— Идите к автобусу без меня, — чеканит Никита. — Если опоздаю, догоню вас на такси.

Антон ничего не отвечает, но посылает Петрову весьма красноречивый взгляд. В нем так и читается: «Ну и дурак!»

— Я и правда могу сама, — блею я, когда Петров разворачивается и шагает к терминалу.

— Не сомневаюсь.

Я сдаюсь и таки обхватываю руками его шею. Прикосновения моих пальцев заставляют Никиту вздрогнуть. Хотя, может, мне это только мерещится. Все же в глубине души я хочу верить, что не только мне не по себе.

Всю дорогу до лифтов мы молчим. Я — потому что боюсь, что с моим телом снова сделается что-то не то, а Петров, наверное, старается не разговаривать, чтобы дыхание не сбилось. Тащить меня не так-то просто. Кто-то из стюардов предлагает ему помощь, но он отказывается.

Люди перед нами расступаются с улыбками. Не знаю точно, что у них в голове, но они явно думают, что я и Петров — пара. Смешно!

Когда я и Никита заходим в лифт, мне становится особенно не по себе. Нет, у меня нет клаустрофобии, просто с нами никто не решается ехать, и мы невольно остаемся одни. Я вдруг вся сосредотачиваюсь на ощущениях. С ужасом осознаю, что мое лицо прочно впечаталось в шею Петрова, а грудь так натерлась о его футболку, что вся горит. Но самое неприятное, что на меня снова накатывает та же самая слабость, что и утром. Опять чуть кружится голова, а мысли путаются.

Да сколько можно! Заколдованный этот Петров, что ли?

— Поставь меня, пожалуйста, на пол! — твердо говорю я, и в этот раз Никита подчиняется. Наверное, устал.

Я приземляюсь на одну ногу и так и застываю в позе фламинго:

— Спасибо за помощь. Очень тебе признательна, но…

Петров с изумлением глядит вниз:

— Погоди, а ты разве не правую ногу подвернула?

Я спохватываюсь и с невозмутимым видом меняю ноги. Как говорит папа, в любой непонятной ситуации главное — делать вид, что все идет так, как нужно.

Петров поднимает глаза, и наши взгляды опять встречаются. Меня будто парализует, вот честно. Все же есть у этого гада какая-то харизма, есть! И роль ведущего он точно получил благодаря ней, а не взяткам и связям.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Извини еще раз за утро, — тихо говорит Петров, и вид у него становится слегка обескураженный.

Я тут же отворачиваюсь:

— Проехали.

Мне вдруг кажется, что в лифте не хватает воздуха. К счастью, в этот самый момент мелодичный женский голос из динамика сообщает, что мы достигли восьмой палубы. Двери лифта медленно открываются.

— Дальше я сама, — строго говорю я и с трогательной неуклюжестью хромаю вперед.

— Ника! — почти сразу окликает Петров.

— Что?

Несколько секунд он молчит, а потом совершенно по-доброму улыбается:

— Не забудь про мазь.

— Хорошо, — я терпеливо жду, пока двери лифта захлопнутся, а потом быстро бегу к каюте. И там, перед дверью, вдруг вспоминаю, что у меня вообще-то нет ключа — один теперь у Петрова, а второй остался в рюкзаке у Женьки.

Следующие два часа для меня проходят как пытка. Я понятия не имею, чем заняться. И ужасно грызу себя за глупость.

Нет, ну дура же! Дурочка с переулочка! Могла посмотреть Неаполь, купить какой-нибудь сувенир, чтобы разыграть между подписчиками, а вместо этого слоняюсь тенью по почти пустому лайнеру. И все из-за того, что малодушно испугалась насмешек Петрова. Не справилась с чувствами.

Эх, надо было просто забить, забить на все: и на Петрова, и на все эти странные химические реакции, что происходят в моем теле в его присутствии. На кону — хорошие кадры. На кону успех моего канала — не время отлынивать от съемок из-за собственной озабоченности.

Пав во власть угрызений совести, я съедаю в буфете кучу всего (привет, бока и животик!), а потом поднимаюсь на верхнюю палубу, чтобы хоть итальянским воздухом подышать, раз больше ничего мне недоступно. В груди разливается липкая апатия. На открытой палубе тоже почти никого нет, и мне хочется зарыдать. Все гуляют. Гуляют по Неаполю! А я — тут. Как в тюрьме.

Я устраиваюсь в шезлонге и вздыхаю. Была бы хоть камера со мной — я бы заняла себя, а так…

— Привет, Никки! — окликает меня кто-то по-английски. — Как дела?

Я с интересом поворачиваю голову в сторону голоса. Справа от меня, метрах в десяти стоит новый знакомый — Джон из Бристоля. Утром я случайно спасла его сына от падения в бассейн, и Джон угостил меня кофе. Даже не совсем так. Он уговорил меня отправиться с ним в кафе, чтобы обсудить подарок для своей горячо любимой женушки.

Та помешалась на йоге, потому Джон с чего-то решил, что раз и я ею занимаюсь, могу помочь ему с выбором подарка по случаю дня рождения. Вот ведь наивный! Где я и где выбор подарков? Я всем деньги дарю, потому что накануне праздников мой мозг просто парализует. И, наверное, стоило так и сказать Джону, но я не смогла. Он смотрел на меня с такой надеждой!

Пока мы с ним пили кофе, я честно пыталась фонтанировать идеями, но получалось, как обычно, не очень. Коврик с разметкой, видеокурс от крутого учителя, абонемент в зал аэройоги — вот все, что я смогла изобрести. Впрочем, Джон все равно меня очень трогательно благодарил за готовность помочь.

Я думала, мы с ним больше не встретимся, а, оказалось, мир тесен. Точней не мир, а наш лайнер.

— Привет! — улыбаюсь я и машу Джону рукой. — У меня все отлично. А ты как?

Он подходит ближе и присаживается рядом со мной на корточки:

— Никки, твои идеи мне очень помогли. Я даже уже заказал Меган подарок по интернету. Его доставят сразу, как мы вернемся в Бристоль.

— Серьезно? И что ты выбрал?

— Батут! Как ты и советовала.

От изумления я чуть не подпрыгиваю:

— Батут? Джон, но я ничего не говорила про батут.

Он смотрит на меня с недоумением, сосредоточенно хмурит брови:

— Разве? Я ведь отчетливо помню, как утром ты сказала — батут с разметкой. Я и купил батут. Правда, без разметки. Но это ничего, так даже красивей.

Мне на мгновение хочется провалиться сквозь землю. Интересно, это я со своим английским виновата, или Джон все перепутал? Хотя теперь уже не важно. Несколько секунд я ломаю голову над тем, как сообщать новому знакомому, что имела в виду коврик, а потом решаю молчать. Батут — это тоже хорошо, однозначно, пригодится в хозяйстве. И не думаю, что Меган так уж сильно расстроится. Может, она и Джон даже вместе посмеются над чокнутой русской, насоветовавшей какую-то дичь.

У меня немного улучшается настроение.

— Почему ты не на берегу? — спрашиваю я у Джона, чтобы закрыть тему подарков.

— Бен сегодня какой-то капризный — мы с Меган решили не таскать его в город. А ты почему на корабле?

— Так вышло, — бубню я и отвожу глаза.

Не рассказывать же ему, в самом деле, что я притворяюсь «раненой» из-за того, что не смогла вовремя отпихнуть домогающегося парня.

Впрочем, Джона подробности и не интересуют.

— Пойдем со мной в боулинг! — предлагает он и почти подпрыгивает от нетерпения.

— У меня нет денег.

— Ничего. Я угощаю.

Наверное, это неправильно — идти гулять за чужой счет, но я все равно соглашаюсь. Мне жутко не хочется скучать.

Мы с Джоном зависаем в боулинге часа на полтора. Я не слишком-то умею катать шары, но Джон терпеливо корректирует мою технику. Сам он играет как бог. И параллельно с моим обучением организует себе дуэль с каким-то старичком с соседней дорожки. Старичок ужасно болтлив и параллельно с игрой рассказывает нам на ломанном английской историю своей жизни. Она у него насыщенная. Родился старичок в Аргентине, молодость провел в ЮАР, а после сорока обосновался в Майами, завел себе крокодилью ферму.

Джон незаметно разбивает старичка в пух и прах. И, наверное, зря. Потому что, когда он и аргентинец обмениваются прощальным рукопожатием, последний вдруг хватается за сердце и оседает на пол.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Что это с ним? — флегматично интересуется Джон. — Он решил преставиться? Вроде не такой уж старый еще…

Я в ужасе зову стюардов и пытаюсь проверить у старика пульс. Джон просто стоит рядом как изваяние и бормочет что-то в духе: «Все мы смертны».

Вокруг нас быстро воцаряется суета и какофония. Пульс у старичка вроде есть, но мне неспокойно, и я пытаюсь сделать аргентинцу (на всякий случай) искусственное дыхание. Оно не помогает. Старик лежит как бревно и не шелохнется.

— Доктора! Позовите доктора! — кричу я собравшемуся вокруг народу.

Какая-то китаянка выступает вперед и говорит, что она дерматолог. Она отпихивает меня и пытается тоже делать аргентинцу искусственное дыхание. Старичок дергает ногой, а потом снова замирает. Китайская медицина, видимо, ему не подходит.

— О покойнике либо хорошо, либо ничего, — апатично лопочет Джон. — Жизнь — это бокал, который рано или поздно пустеет…

Мне хочется, треснуть его чем-нибудь тяжелым, но мы тут и с одной реанимацией не справляемся, так что я, естественно, сдерживаю свой порыв.

— Нужен массаж сердца, — говорит китаянка и расстегивает на аргентинце рубашку. — Ого, да у нас тут атопический дерматит!

Она отгибает ткань рубашки посильней, чтобы изучить высыпания старичка. Увиденное ее явно не радует.

— Нужны антигистаминные и диета, — говорит дерматолог и качает головой. — Это же надо так себя запустить!

На меня накатывает дурнота.

— Делайте уже массаж, — подгоняю я. — Иначе диета ему не поможет.

Китаянка спохватывается, складывает ладони на груди аргентинца. И тут из кучи людей выбирается хмурая тетя с начесом на голове.

— Ах ты ж стерва крашеная! — орет она на чистом русском. — Отвалила от моего мужика мигом, пока я тебе люлей не навешала!

Китаянка вздрагивает, но явно не понимает, чего от нее хотят.

Тетка с начесом оттаскивает ее от аргентинца и верещит:

— Белов, кончай придуриваться! Ты какого фига тут оргию устроил?

Аргентинец открывает один глаз и обреченно вздыхает.

Тетя с начесом нависает над ним тяжелой скалой:

— Немедленно вставай, кобель старый! Достал уже своими шуточками. Еще одна такая выходка — сразу же поедешь домой, в Смоленск, понял?

— Валь, ну ты чего? — смущенно бормочет «аргентинец» и неторопливо поднимается на ноги, отряхивает брюки. — Что, уже и пошутить нельзя?

Она отвешивает ему подзатыльник, а потом тычками гонит в сторону выхода.

Я с облегчением выдыхаю и поворачиваюсь к Джону. Он вдруг тоже хватается за сердце.

— Эй, ты что удумал? — я невольно перехожу на русский и ищу взглядом китаянку-дерматолога.

Она подскакивает к нам сама и, набрав в рот воды из бутылки, устраивает Джону фонтан. Мой новый приятель сразу приходит в себя.

— Спасибо! — говорим мы с ним одновременно.

Китаянка улыбается и всучивает нам обоим по визитке.

Джон утирается рукавом рубашки, а потом предлагает мне пропустить по стаканчику, чтобы, так сказать, снять стресс. Меня почти трясет от пережитого, потому я и не думаю сопротивляться «тлетворному влиянию запада». Джон берет меня под руку, и мы отправляемся на поиски уютного местечка.