Глава 19

Анастасия

Есть звук, который ты узнаёшь даже если слышишь впервые – не потому что слышал раньше, а потому что тело знает его на генетическом уровне, на уровне вида, на уровне тысяч лет эволюции когда этот звук означал одно: беги или умри. Не гром, не крик, не взрыв – выстрел. Сухой, короткий, щёлкающий, как будто кто-то сломал сухую ветку в ночной тишине. Только ветка не ломается дважды. А этот звук – повторяется. Раз. Другой. Третий. Очередью.

Выстрелы.

Просыпаюсь – мгновенно, без перехода, из глубокого сна в полное бодрствование, как переключатель: щёлк – и ты на ногах, и сердце в горле, и руки трясутся, и в голове – одна мысль, красная, пульсирующая, заглушающая все остальные: Лали.

Вскакиваю. Живот – огромный, восемь с половиной месяцев – тянет вниз, и поясница стреляет, и ноги путаются в одеяле, но я уже бегу – босиком, по холодному полу, через коридор, к восточному крылу, к её двери.

Выстрелы – за окном, за забором, далеко и близко одновременно. Автоматные. Не одиночные – очереди. Кто-то стреляет по дому? В дом? У забора? Не знаю. Не важно. Важно – Лали.

Влетаю в её комнату. Она – на кровати, глаза распахнуты, рот открыт, руки вцепились в одеяло. Не кричит – замерла. Как зверёк, который услышал хищника и окаменел, притворился неживым, потому что неживых не трогают.

Хватаю её. Одной рукой – под спину, другой – под колени. Поднимаю. Тринадцать килограммов – ничего, пушинка, но с животом в восемь с половиной месяцев – это как поднять гирю, потому что центр тяжести сместился, и спина орёт, и тазовые кости ноют, но я поднимаю, и прижимаю к себе, и она обхватывает мою шею – тонкими ручками, крепко, отчаянно, и утыкается лицом в моё плечо, и дрожит всем телом, мелко, часто, как листок на ветру.

– Тихо, малышка, – шепчу. – Тихо. Ася здесь. Я держу тебя.

Выстрелы – ближе. Или так кажется. Звук стекла – где-то внизу, первый этаж, окно? витрина? Потом – крик. Мужской. Короткий. Оборвавшийся.

Бегу с Лали на руках – обратно, в коридор, к своей комнате, потому что там – кровать, стены, угол куда можно спрятаться. Инстинкт, животный, первобытный: спрятать детёныша. Обоих – ту что на руках и того что в животе.

Фатима. В коридоре – Фатима. В ночной рубашке, волосы растрёпаны, лицо серое. Но глаза – ясные, жёсткие. Фатима не паникует. Фатима – двадцать лет в этом доме, видела обыски, налёты, перестрелки. Фатима – скала.

– В ванную! – Шипит. – Быстро! Без окон! Толстые стены!

Ванная. Да. Без окон. Кафель. Бетон под кафелем. Единственное помещение в доме, куда не достанет пуля.

Заходим – я с Лали на руках, Фатима за нами. Закрываем дверь. Садимся на пол – холодный кафель, мне плевать. Лали на коленях, прижата к груди. Ребёнок в животе толкается – резко, больно, чувствует мой адреналин, мой кортизол, мой ужас.

– Тихо! – Фатима. – Не выходите. Что бы ни случилось – не выходите.

Выстрелы – продолжаются. Десять секунд. Двадцать. Минута. Две. Каждый выстрел – как удар молотком по нервам. Лали дрожит. Я дрожу. Ребёнок толкается. Фатима – не дрожит. Сидит, скрестив руки, и считает. Что считает? Выстрелы? Секунды? Молитвы?

Прижимаю Лали крепче. Чувствую как её сердце колотится – быстро, рвано, птичье сердце в птичьей груди. И моё – рядом с её, через кожу и кости, стучат в унисон, два испуганных сердца. Три – если считать ребёнка. Три сердца в одной ванной, на холодном кафеле, под звуки войны за стеной.

Есть момент когда страх перестаёт быть парализующим и становится кристальным – чистая ясность, хирургическая точность мысли, когда мозг отключает панику и включает протокол: что нужно ребёнку. Тепло – есть, я обнимаю. Безопасность – относительная, стены толстые. Лекарства – чёрт, лекарства в комнате, аптечка рядом с кроватью, если будет припадок… Диазепам. В кармане халата – нет. Забыла. Забыла взять диазепам.

– Фатима, – шепчу. – Аптечка Лали. В восточном крыле. Если будет припадок…

– Не будет, – обрывает Фатима. – Не сейчас. Держи её и молчи.

Молчу. Держу. И молюсь – не Аллаху, не Богу, никому конкретному. Просто – в пустоту, в потолок, в мир: пожалуйста, не сейчас, не припадок, не здесь, на полу ванной, без лекарств, под выстрелами. Пожалуйста. Хоть раз.

Три минуты. Четыре.

Потом – тишина. Резкая. Оглушительная. Та тишина которая после стрельбы – не мирная, а мёртвая, как тишина операционной, когда хирург ещё не сказал «жив» или «не спасли».

Ждём. Минута. Две. Сердце колотится так что рёбра трещат. Лали затихла – не заснула, замерла. Пальцы на моей шее – каменные, не разжимаются.

Шаги. Тяжёлые. Мужские. По коридору. К ванной.

Стук.

– Анастасия! Фатима! Открывайте. Всё.

Голос Рустама. Хриплый. Запыхавшийся. Живой.

Фатима открывает. Он стоит в проёме – и у меня перехватывает дыхание, потому что он в крови. Лицо – рассечение на лбу, кровь течёт по виску, по щеке, по шраму, капает на воротник. Рубашка – мокрая, тёмная. Руки – красные. Пистолет в правой – ствол дымится, пахнет порохом и железом.

Смотрит на нас – на меня с Лали на коленях, на Фатиму, на ванную в которой мы прятались. И в его глазах – не ярость, не адреналин боя. Страх. Чистый, голый, неприкрытый страх за тех кто за этой дверью.

– Все целы? – Спрашивает. Голос ломается на последнем слове.

– Целы, – говорю. – Лали напугана. Но – целы.

Он выдыхает. Опускает пистолет. Прислоняется к дверному косяку. Закрывает глаза. Секунда. Две. Потом – открывает. Смотрит на дочь на моих коленях. На живот. На моё лицо.

– Переезжаем, – говорит. – Завтра. Этот дом больше не безопасен.

– Куда?

– Туда где нас не найдут.

Не спрашиваю куда. Не спрашиваю зачем. Не спрашиваю кто стрелял и кто мёртв. Потому что знаю – Тимур. Потому что знаю – это только начало. И потому что Лали дрожит у меня на руках, и ребёнок толкается в живот, и сейчас – не время для вопросов. Сейчас – время держать.

Держу. Обоих. Ту что на руках и того что внутри.

Как мамы делают.

Потому что мамы не бегут.

* * *

Загородная база. Двести километров от Москвы. Лес – густой, тёмный, хвойный. Дорога – грунтовая, по ней тряска такая что зубы стучат, и живот прыгает, и ребёнок ворочается недовольно, и Лали на заднем сиденье рядом со мной спит – наконец, после часа тряски и страха, уснула, голова на моём плече, рот приоткрыт, дыхание ровное.

Рустам впереди, рядом с Адамом. Не оборачивается – но я вижу в зеркале заднего вида как его глаза мелькают, проверяют: мы здесь, мы целы, мы дышим. Каждые тридцать секунд – взгляд. Как кардиомонитор – пик, пик, пик – проверка жизненных функций. Жива? Жива. Лали? Спит. Ребёнок? Толкается. Всё в норме. Продолжаем движение.

Странное чувство – быть тем что проверяют. Не контролируют – проверяют. Разница: контроль – это «не двигайся, я решаю». Проверка – это «ты двигаешься, я слежу чтобы ты была в безопасности». Первое – клетка. Второе – забота. И граница между ними – тонкая, как волосок, как линия тире в тексте, как одеяло которое он не переступает ночью.

Дом – нет, не дом. Бревенчатый сруб. Охотничий. Старый, но крепкий – толстые стены, маленькие окна, печка. Вокруг – лес, тишина, запах сосен и мокрой земли. Камеры по периметру – Адам установил заранее. Охрана – четверо, по углам участка. Генератор – гудит за домом. Связь – спутниковый телефон.

Не Рублёвка. Не золотая клетка. Даже не горный дом Магомеда. Просто – укрытие. Бункер. Последний рубеж.

Заносим вещи. Не много – собирались за час, Фатима упаковала самое необходимое: лекарства для Лали (три сумки), мои медицинские записи, одежду, еду на неделю. Рустам – оружие, телефоны, документы. Два мира в двух чемоданах: её мир – лекарства и пелёнки, его мир – патроны и стволы.

Укладываю Лали – в маленькой комнате наверху, деревянной, с низким потолком и запахом смолы. Кровать – не больничная, обычная, с пружинами, но чистая, Фатима застелила. Лали не просыпается – устала, напугана, организм отключился в защитном режиме. Проверяю – пульс ровный, дыхание спокойное, температура нормальная. Припадка не было – удивительно, обычно стресс провоцирует. Может – прогресс? Может мозг научился справляться с паникой без судорог? Может – те три недели массажа и упражнений укрепили пороговый барьер?

Может. Может. Может.

Слово, которое стало главным в моём словаре.

Спускаюсь вниз. Кухня – маленькая, с дровяной плитой и столом на четверых. Фатима уже там – разбирает продукты, ставит чайник, наводит порядок. Делает то что умеет лучше всего – превращает любое помещение в дом за двадцать минут.

Рустам – в соседней комнате. Слышу его голос – тихий, жёсткий, телефонные переговоры. Звонит кому-то. Просит. Нет – не просит. Рустам Гериев не просит. Предлагает. Торгуется. Ищет союзников для войны, в которой он – в меньшинстве.

Сажусь за стол. Наливаю чай. Руки – до сих пор дрожат. Адреналин не отпускает, ходит по крови как яд, не давая мышцам расслабиться. Пью. Мятный. Привычка, которую привезла из гор – мятный чай, когда мир рушится. Якорь нормальности в ненормальной жизни.

Ночь. Поздно. Фатима ушла наверх – к Лали, спать рядом, на раскладушке. Охрана – снаружи, в темноте, молчаливые силуэты с автоматами. Лес – чёрный за окнами, только сосны скрипят на ветру, и иногда – уханье совы, далёкое, потустороннее, как голос из другого мира.

Не могу спать. Поясница – болит. Ребёнок – толкается, активный к ночи, как обычно. Тревога – не отпускает, сидит под рёбрами как ёж, колючая, живая.

Выхожу из комнаты. Иду вниз.

Он – у камина. Сидит на полу, спиной к стене, ноги вытянуты. В руках – пистолет. Разобранный. Чистит – привычно, не глядя, пальцами. Щёлк – магазин. Щёлк – затвор. Музыка его мира.

Огонь в камине – живой, тёплый, оранжевый. Единственный свет в комнате. Тени пляшут на стенах, на его лице – рассечение на лбу заклеено пластырем, кровь смыта, но синяк расползается, чёрно-фиолетовый, от виска к глазу.

Садится рядом. Не на пол – в кресло, рядом с камином. Живот не позволяет на пол – не сяду и не встану потом.

Молчим. Огонь потрескивает. Сосны скрипят за стеной.

– Рустам.

– Да.

– Если ты умрёшь – что будет с нами? С Лали? С ребёнком?

Вопрос прямой. Без обёрток. Без дипломатии. Потому что сегодня ночью были выстрелы, и кровь на его лице, и пистолет в руках, и завтра может быть хуже, и послезавтра – ещё хуже, и рано или поздно один из выстрелов попадёт не в стену а в него, и тогда – что? Кто? Куда?

Он молчит. Долго. Собирает пистолет – деталь за деталью, привычно, как собирают конструктор. Щёлк. Щёлк. Готово. Кладёт рядом с собой на пол.

– Магомед, – говорит.

Замираю.

– Я позвонил ему. Неделю назад. Дал координаты этого дома. Сказал: если со мной что-то случится – приезжай. Забери их. Всех. Её. Лали. Ребёнка. Увези. Далеко. Безопасно.

– Ты… связался с Магомедом? – Голос мой – чужой. Хриплый. – С человеком которого хотел убить?

– С человеком который единственный кого я могу попросить, – поправляет. – Потому что Адам – солдат, он будет стрелять до последнего, но не умеет заботиться. Фатима – старая, устанет, не вывезет. А Магомед… – Пауза. – Магомед любит тебя. По-настоящему. Не как я – жадно, больно, удушающе. А правильно. Мягко. Как нужно. Он заслуживает тебя больше чем я. И он… он позаботится. О тебе. О Лали. О ребёнке. Я знаю его десять лет. Он – хороший человек. Единственный хороший человек которого я знаю.

– Что он ответил?

– Сказал: «Я и так не брошу, ублюдок.» – Усмехается. Криво. Больно. – Типичный Магомед. Даже оскорбляя – утешает.

Тишина. Огонь. Тени.

– Ты ему доверяешь? – Шёпотом. – После всего?

– Доверяю. – Без колебания. – Потому что он предал меня ради тебя. А ради тебя – я тоже готов предать. Себя, тейп, весь мир. Значит мы одинаковые. Два идиота, которые потеряли голову из-за одной девчонки. Только он – лучше меня. Потому что спас, а не сломал.

– Не говори так.

– Почему? Правда?

– Потому что ты не тот кем был. Не полностью. Тот – не стал бы звонить Магомеду. Не стал бы отдавать ему своих детей. Не стал бы сидеть на полу и чистить пистолет вместо того чтобы бить стену.

Он смотрит на меня. Через огонь. Лицо – в тенях, в свете, в бликах пламени. Шрам – белый на одной стороне, тёмный на другой. Глаза – чёрные, мокрые. Не от дыма.

– Рустам. Ты не умрёшь.

– Не могу обещать.

– Не прошу обещать. Прошу – не умирай. Потому что если умрёшь – Лали потеряет отца. И мой сын родится без отца. И я… – Запинаюсь. Не хочу заканчивать. Потому что конец фразы – правда которую я прячу от себя уже давно, которую закапываю под условиями и стенами и шрамами.

– И ты? – Тихо. Ждёт.

– И я потеряю единственного человека который стоит на краю обрыва ради меня.

Тишина. Огонь трещит. Искра вылетает из камина – маленькая, яркая, летит вверх и гаснет.

Встаю из кресла. Тяжело – живот тянет, ноги затекли. Подхожу к нему. Он сидит на полу, спиной к стене, смотрит на меня снизу вверх – впервые, всегда было наоборот, всегда он смотрел сверху, всегда нависал, всегда был горой.

Сейчас – я над ним. Он – внизу. На полу. С пистолетом рядом. С рассечением на лбу. С глазами мальчика, который рассказывал про горы и хлеб.

Наклоняюсь. Медленно – живот мешает, приходится опереться о стену. Беру его лицо в ладони. Обеими руками. Щёки – шершавые от щетины, тёплые, с синяком на левой стороне. Шрам – под моим большим пальцем, гладкий, старый.

Он не двигается. Не дышит. Смотрит на меня – снизу вверх, из-под моих ладоней – как зверь, которого поймали и который не знает: погладят или ударят.

Целую.

Сама. Первая. Без спроса – потому что спрашивать «можно ли поцеловать мужчину которого ненавидишь и хочешь одновременно» – глупо, потому что ответ всегда «нет», а тело всегда «да», и сегодня ночью, после выстрелов и крови и Лали на руках и ребёнка в животе – сегодня ночью я выбираю тело.

Целую – медленно. Не жёстко. Не так как он целовал меня – требовательно, собственнически, с привкусом виски и власти. Я целую – мягко, глубоко, как целуют того кого могут потерять завтра. Губы на губах – тёплые, сухие, потрескавшиеся. Вкус – дым от камина и кофе и что-то ещё, что-то его, индивидуальное, записанное в мою память навсегда, как отпечаток пальца.

Он замирает – на секунду. Как будто не верит. Как будто это сон, и если пошевелится – проснётся. Потом – отвечает. Осторожно. Руки – на мою талию, выше живота, не ниже. Ждёт разрешения. Четвёртое условие, даже сейчас, даже когда я целую его первая – ждёт. Не хватает. Не тянет к себе. Не впивается. Просто – руки на талии. Тепло. Присутствие.

Целуемся. У камина. Стоя – я, он – на полу, и от этого поцелуй – сверху вниз, мой подбородок, его лоб, мои ладони на его лице – это не так как было раньше, не так как в книге первой, когда он целовал а я терпела, когда он брал а я давала. Это – я беру. Я даю. Я решаю.

Власть. Моя. Полностью.

Отрываюсь. Лоб ко лбу. Дышим. Его руки на моей талии – дрожат. Мои руки на его лице – дрожат. Всё дрожит. Весь мир.

– Ложись рядом, – шепчу. – Просто ложись. Как тогда. На кровати. Поверх одеяла.

– Анастасия…

– Просто ложись. Ничего больше. Просто – рядом.

Встаём. Идём наверх. Комната – маленькая, деревянная, с кроватью, которая скрипит при каждом движении. Ложусь. Он – рядом. Поверх одеяла. Граница. Наша граница, которую мы выстроили вместе и которую оба уважаем.

Поворачиваюсь спиной к нему. Прижимаюсь. Его грудь – большая, тёплая, твёрдая – к моей спине. Его рука – через мой бок, на живот. Привычно, как будто делали это сто раз. Его губы – на моей шее. Не целует – дышит. Просто дышит. Тёплый воздух на коже.

Лежим. Огонь в камине внизу догорает – слышно как потрескивает. За окном – лес, ветер, сосны. Охрана – где-то в темноте, с автоматами. Мир – на краю. Война – завтра.

Но сейчас – только это. Его дыхание на моей шее. Его рука на моём животе. Ребёнок толкается – в его ладонь, как пароль, как рукопожатие, как «привет, папа, я тоже здесь».

– Рустам.

– М?

– Не умирай.

– Постараюсь.

– Это не «постараюсь». Это приказ. Шестое условие.

Чувствую как он улыбается – губами на моей коже, улыбка ощущается как движение, как тепло, как прикосновение, которого нет.

– Шестое условие, – повторяет. – Не умирать. Принято.

Засыпаю. Впервые за долгое время – быстро. Под его дыхание. Под его руку. Под скрип сосен и тишину леса.

Засыпаю – и не боюсь. Не потому что безопасно – не безопасно, снаружи война, и Тимур, и тейп, и пули, которые могут прилететь в любую секунду. Не боюсь – потому что если прилетят – рядом будет он. Между мной и пулей. Между мной и миром. Между мной и всем, от чего нужно защищать.

И это – не Стокгольмский синдром. Не зависимость от интенсивности. Не перепрошитые нейроны.

Это – выбор. Мой. Осознанный. Взрослый.

Лежать спиной к мужчине, который может убить – и доверять ему свою спину.

Есть понятие – точка невозврата. Для меня она – сейчас. Здесь. В бревенчатом доме в лесу, с рукой убийцы на животе, с ребёнком который толкается под его ладонью, с Лали через стену, с войной за окном.

Я перешла точку. Ту, после которой не говорят «ненавижу». После которой не строят стены. После которой – только вперёд. К нему. С ним. Через него.

Не простила. Нет. Может – никогда не прощу. Но – выбрала. Не его – с ним. Разница тонкая. Важная. Как разница между «люблю» и «хочу рядом». Первое – чувство. Второе – решение. Чувства обманывают. Решения – держат.

Я решила.

Шестое условие – не умирать.

Самое важное из всех.

И он – принял.

Как все предыдущие.

Потому что научился одному, чему монстры обычно не учатся.

Слушать.