Глава 2

Деньги пахнут кровью. Всегда. Даже когда их только печатают на монетном дворе — они уже пропитаны чужой болью. Потом, переходя из рук в руки, они впитывают больше: пот, слёзы, предательства, убийства. К тому моменту, как купюра доходит до меня, она уже насквозь пропахла смертью.

Я люблю этот запах.

Сижу в машине напротив особняка Лебедевых и курю. Дорогие кубинские сигары — единственная слабость, которую позволяю себе. Магомед за рулём молчит. Знает — когда я курю, лучше помалкивать. Руслан на заднем сиденье проверяет обойму. Щёлк-щёлк. Успокаивающий звук. Музыка моего мира.

— Босс, может не стоит? — наконец решается Магомед. — Дочка-то ни при чём. Пацан сам повесился, долг вроде как закрыт…

Смотрю на него. Долго. Он сжимается под взглядом, отводит глаза.

— Магомед, — говорю тихо. Когда я говорю тихо — все ссутся сильнее, чем когда ору. — Ты мне советы даёшь?

— Нет, босс, что ты…

— Тогда заткнись и делай что положено.

Он кивает. Быстро. Послушно.

Вот что такое власть — когда люди боятся даже твоего молчания. Когда одного взгляда достаточно, чтобы взрослый мужик обоссался. Когда твоё слово — закон, а твой гнев — смертный приговор.

Мне тридцать два. Я построил империю на крови, страхе и чужих костях. Начинал с нуля — пацаном с горного села в Чечне, которому было пятнадцать когда родителей убили. Федералы или боевики — без разницы. Мёртвые одинаково холодные.

Первого человека убил в шестнадцать. Ножом в почку. Помню как горячая кровь текла по руке. Помню как он хрипел, пытаясь вдохнуть. Помню как затихал. Ощущение власти — над жизнью, над смертью.

С тех пор убивал много. Перестал считать после пятидесятого. Зачем? Это как считать выпитые стаканы воды. Обыденность.

В двадцать лет меня уже знали. В двадцать пять — боялись. В тридцать — преклонялись.

Оружие. Нелегальные бои. Казино. Крыша. Чистый оборот — пять миллиардов в год. Легальный фасад — ещё столько же. Полицейские, прокуроры, судьи — все куплены. Политики — тоже. Система работает как часы. Швейцарские, ёб твою мать, часы.

Николай Лебедев был мелкой сошкой. Строительный бизнес, пару объектов, понты на миллиард. Пришёл полгода назад, просил взаймы. Сто миллионов. Я дал. Не потому что добрый — таких в моём мире не бывает. А потому что он предложил интересный залог.

Дочь.

Показывал фото. Блондинка, синеглазая, хрупкая как фарфоровая статуэтка. Студентка медицинского. Двадцать три года. Чистенькая. Нетронутая.

— Если не верну — она ваша, — сказал он тогда.

Я усмехнулся:

— Людьми не торгую.

Он побледнел:

— Нет, вы не поняли… Просто… гарантия. Я верну. Обязательно верну.

Не вернул. Как и планировал. Таких как он вижу за километр — слабаки, которые верят что вывезут. Не вывозят никогда. Рано или поздно ломаются. Этот сломался раньше — повесился как тряпка.

Но долг остался. А долги в моём мире не прощают. Иначе — ты слабак. А слабаков сжирают.

Выбрасываю окурок. Киваю Магомеду:

— Едем.

Машина подъезжает к воротам. Открыты. Охраны нет — уволили небось после банкротства. Удобно.

Выхожу из джипа. Октябрьский дождь бьёт по лицу. Холодный. Злой. Люблю дождь. Он смывает кровь лучше всего.

Поднимаюсь по ступенькам. Дверь приоткрыта. Захожу. Магомед и Руслан за мной.

Особняк богатый. Был. Сейчас уже чувствуется запах разорения — едва уловимый, но знакомый. Пустота. Отсутствие жизни. Дом, который скоро продадут за долги.

Осматриваюсь. Холл, мрамор, хрусталь. Понты. Дешёвые понты людей, которые хотят казаться богаче, чем есть.

— Обыщите первый этаж, — говорю Руслану. — Документы, сейфы, ценное. Всё что найдёте.

Он кивает, уходит.

Я поднимаюсь по лестнице. Инстинктом чую — она наверху. Жертвы всегда прячутся повыше. Животный рефлекс. Как будто высота спасёт от хищника.

Не спасёт.

Иду по коридору. Запах свежий — женские духи. Дорогие. Значит недавно пришла. Смотрю в открытые двери — гостевые комнаты, ванная, ещё одна спальня.

В конце коридора — дверь приоткрыта. Кабинет. Оттуда тишина. Мёртвая тишина.

Захожу.

Лебедев висит на люстре. Посинел уже, глаза вылезли. Классика. Трусливая, жалкая классика.

Под люстрой — она.

Сидит на полу, обхватив колени. Раскачивается. Светлые волосы растрепались, закрывают лицо. Тонкие плечи трясутся — плачет беззвучно.

Смотрю на неё. Оцениваю.

Фотографии не врали. Красивая. Очень. Хрупкая, изящная, породистая. Видно сразу — из хорошей семьи, воспитанная, образованная. Таких не купишь. Только отобрать.

Подхожу ближе. Она не слышит — в своём горе.

— Анастасия Лебедева? — говорю.

Вздрагивает. Поднимает голову. Смотрит на меня.

Глаза синие. Огромные. Мокрые от слёз. В них — шок, ужас, непонимание.

Красиво. Страх красит женщин. Делает их живыми, настоящими. Без масок и притворства.

Киваю на труп:

— Папочка?

Она кивает. Не может говорить. Горло перехватило.

— Соболезную, — говорю. Без иронии. Просто факт. Мне и правда похуй что он мёртв, но девчонке-то каково.

Хотя, с другой стороны, он продал её. Сам подписал. Так что нехуй жалеть.

Она встаёт. Шатается. Слабая. Держится за стол чтобы не упасть. Смотрит на меня снизу вверх — я выше на голову.

— Вы… кто? — хрипло.

— Рустам Гериев, — представляюсь. — Слышала это имя?

Бледнеет ещё сильнее. Слышала. Хорошо.

— Твой папочка задолжал мне сто миллионов рублей, — продолжаю деловито. — Он расплатился жизнью. Но этого недостаточно.

Подхожу ближе. Беру её за подбородок. Кожа мягкая, тёплая. Поднимаю лицо, заставляю смотреть в глаза.

— Теперь ты моя.

Она вырывается. Отшатывается.

— Я не… не понимаю…

Достаю из кармана договор. Протягиваю. Она берёт трясущимися руками. Читает. Лицо белеет, потом краснеет, потом снова белеет.

— Это… это не может быть правдой… — шепчет. — Папа не мог…

— Мог, — обрываю. — И сделал. Подпись его. Всё законно. По-моему, конечно, закону, но всё же.

Она рвёт бумагу. Мелкие клочки падают на пол.

Усмехаюсь:

— У меня десять копий. Можешь рвать хоть весь день.

Опускается на пол. Обхватывает голову. Начинает раскачиваться снова.

Смотрю на неё. Изучаю. Ломается быстро. Хорошо. Значит податливая. С податливыми работать легче.

Хотя… в глазах что-то ещё есть. Искра. Злость. Ненависть. Тоже хорошо. Сломленные куклы скучны. А вот те, что сопротивляются… те интересны.

— Вставай, — приказываю.

Не встаёт. Сидит как истукан.

Вздыхаю. Нагибаюсь. Беру под локоть. Поднимаю. Она лёгкая. килограмм пятьдесят максимум. Игрушечная.

— Собирай вещи. Десять минут.

— А если нет? — вдруг спрашивает. Голос дрожит, но вопрос задала.

Смотрю в глаза. Держу взгляд пока она не отводит первой.

— Мои люди соберут за тебя. Но им плевать что брать. Могут прихватить лишнего. Или забыть важное.

Она сжимает кулаки. Хочет ударить? Забавно. Пусть попробует. Посмотрим что будет.

Но нет. Сдерживается. Умная девочка.

— У меня нет выбора? — шепчет.

— У тебя и не было выбора, — отвечаю. — С того момента как твой папаша поставил подпись.

Она смотрит на меня ещё секунду. Потом разворачивается и идёт в свою комнату.

Остаюсь в кабинете. Осматриваюсь. На столе — бумаги. Беру. Счета, долговые расписки, банкротство. Всё как думал — полный провал.

На полу — конверт. Поднимаю. Письмо. Читаю.

Предсмертная записка папаши. Нытьё, оправдания, просьбы о прощении. Классика. Слабаки всегда так делают — сначала набирают долгов, потом плачутся что жизнь тяжёлая.

Жизнь и должна быть тяжёлой. Иначе откуда взяться сильным?

Мой батя говорил: «В горах выживает не самый умный. Выживает самый жёсткий». Он был прав. Потом его убили. Потому что был недостаточно жёстким.

Я жёстче.

Возвращаюсь в холл. Магомед уже там. Кивает:

— Сейф нашёл. Пустой. Только фотки да документы.

— Бери документы. Остальное похуй.

— Босс, может правда не стоит? — снова начинает он. — Девчонка молодая, ни в чём не виновата…

Смотрю на него. Долго. Потом бью. Быстро, коротко, в солнечное сплетение. Он сгибается пополам, хрипит, хватает ртом воздух.

— В следующий раз вырву язык, — тихо говорю. — Понял?

Кивает. Судорожно. Дышит тяжело.

— Я не добрый человек, Магомед, — продолжаю. — Никогда им не был. Девчонка виновата? Нет. Мне похуй? Да. Её отец подписал контракт. Контракт — закон. Не мой закон, не её закон — ЗАКОН. Единственный который работает в нашем мире. — Наклоняюсь ближе. — И если я отпущу её просто так, что подумают остальные? Что Рустам Гериев стал мягким? Что можно не отдавать долги? — Выпрямляюсь. — Нет, братан. Так не работает. Взял — отдай. Не можешь — расплачивайся тем что есть.

Он кивает. Понял. Наконец-то.

Вот в чём дело — власть держится не на любви. И не на уважении. Власть держится на страхе и неотвратимости наказания. Все должны знать: Рустам Гериев не прощает. Никогда. Никому.

Иначе — всё рухнет. Империя, построенная годами, развалится за недели. Потому что в моём мире слабость — смерть.

Она спускается по лестнице. С сумкой. Лицо бледное, глаза красные. Но спина прямая. Идёт с достоинством. Хорошо. Значит не совсем сломалась. Есть стержень.

Руслан забирает у неё сумку. Она не сопротивляется. Умная. Понимает что бесполезно.

— Пойдём, — говорю.

Она смотрит на меня. В глазах — вопрос. Куда? Зачем? Что будет?

Не отвечаю. Пусть гадает. Неизвестность — лучший инструмент контроля. Когда человек не знает что будет дальше — он податливее.

Выходим на крыльцо. Дождь усилился. Льёт как из ведра. Она стоит под струями, промокает насквозь. Не двигается.

— Садись в машину, — говорю.

Оборачивается. Смотрит на дом. Долго. Прощается? Наверное. Понимает — больше не вернётся. Правильно понимает.

Наконец садится в джип. Я рядом. Захлопываю дверь. Руслан заводит мотор.

Едем.

Смотрю на неё краем глаза. Сидит тихо, смотрит в окно. Не плачет. Молодец. Рёвы терпеть не могу. Если будет реветь — будет сложнее. Придётся ломать по-другому.

Но она не ревёт. Просто смотрит. Отстранённо. Шок ещё не прошёл.

— Куда вы меня везёте? — вдруг спрашивает. Голос тихий. Но твёрдый.

— Домой, — отвечаю. — В твой новый дом.

— У меня есть дом.

— Был, — поправляю. — Теперь нет. Его продадут за долги. Через неделю там будут жить другие люди.

Сжимает кулаки. Дышит глубже. Злится. Хорошо.

— Я могу позвонить? — спрашивает. — Друзьям. Родственникам.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я так сказал.

Смотрит на меня. Долго. Оценивает. Пытается понять кто я. Что я. Как со мной работать.

Не поймёт. Меня мало кто понимает. Даже те, кто работает со мной годами.

Потому что я не человек. Не в обычном смысле. Человечность — роскошь. А роскошь делает слабым. Я не могу себе позволить быть слабым.

Батя говорил: «Мир жесток, сынок. И в жестоком мире побеждает самый безжалостный». Я усвоил урок. Усвоил хорошо. Стал безжалостным. Абсолютно. Тотально. Беспощадно.

И вот я здесь. На вершине. Король криминального мира Москвы. Миллиарды в карманах. Сотни людей в подчинении. Власть. Реальная, осязаемая власть.

А она? Она — очередная фишка в игре. Красивая, дорогая фишка. Но всё же фишка.

Впрочем, посмотрим. Может окажется чем-то большим. Такие вещи бывают. Редко. Но бывают.

— Я не буду… — начинает она.

— Будешь, — обрываю. — Будешь всё что я скажу. Потому что альтернатива тебе не понравится.

— Какая альтернатива?

Достаю телефон. Открываю фото. Показываю ей.

На экране — три девушки. Молодые. Её ровесницы, похоже. Смеются, обнимаются. Селфи где-то в кафе.

— Это Лиза, Оля и Катя, — говорю. — Твои подруги из универа. Лиза живёт на Профсоюзной, Оля — на Шаболовке, Катя — в общаге. — Смотрю на неё. — У меня есть их адреса. Телефоны. Расписания. — Пауза. — И люди, которые могут навестить их в любой момент.

Она бледнеет. Понимает.

— Вы… не посмеете…

— Посмею, — спокойно. — Если дашь повод. — Убираю телефон. — Но пока повода нет. Ты умная девочка. Будешь слушаться — с твоими подругами всё будет хорошо. Не будешь… — Пожимаю плечами. — Ну ты поняла.

Она смотрит на меня с ненавистью. Чистой, выжигающей ненавистью.

Отлично. Ненависть — это страсть. А страсть можно переплавить. В зависимость. В привязанность. В одержимость.

Будет интересно.

Едем дальше. Молчим. Дождь барабанит по крыше машины. Мерно. Успокаивающе.

Думаю о дочери. Лали. Ей шесть. Больная. ДЦП, эпилепсия. Результат того что её мать была наркоманкой. Я не знал. Если бы знал — убил бы эту суку раньше чем она родила. Но не знал.

Зарема умерла семь лет назад. Передоз. В коме. Лали вытащили экстренным кесаревым. Выжила. Но с последствиями.

Моя вина. Не углядел. Не уберёг. Не спас.

Теперь живу с этим грузом. Дочь-инвалид. Самое дорогое что у меня есть. И самое больное.

Вот почему эта девчонка здесь. Лали нужна мать. Настоящая мать. Не няньки. Не сиделки. Мать.

У Анастасии медицинское образование. Почти врач. Сможет помочь. Сможет заниматься реабилитацией. Научить Лали жить. Дать ей шанс.

Конечно, девчонка этого пока не знает. Узнает завтра. Когда познакомлю их.

Интересно как отреагирует. Примет? Оттолкнёт? Сбежит?

Сбежать не получится. Я прослежу. А вот принять или оттолкнуть — её выбор. Насильно заставлять любить ребёнка нельзя. Не работает так.

Хотя… кто знает. Может и можно. Просто раньше не пробовал.

Подъезжаем к дому. Моему дому. Крепость на Рублёвке. Забор четыре метра. Камеры. Охрана. Собаки. Система безопасности военного уровня.

Ворота открываются. Въезжаем.

Она смотрит в окно. Оценивает. Понимает — сбежать отсюда невозможно.

Правильно понимает.

Машина останавливается. Выхожу. Она не двигается. Сидит.

— Выходи, — говорю.

Медленно открывает дверь. Выходит. Стоит под дождём. Смотрит на дом. Огромный. Трёхэтажный. Стекло, бетон, сталь. Красиво. Дорого. Надёжно.

— Добро пожаловать, — говорю. — В твою новую жизнь.

Она оборачивается. Смотрит на меня.

— Это не жизнь, — тихо. — Это тюрьма.

Усмехаюсь:

— Золотая тюрьма, принцесса. Есть разница.

— Тюрьма остаётся тюрьмой. Даже если решётки из золота.

Философия. Неожиданно. Думал будет проще.

Ну ничего. Сложные интереснее ломать.

Подхожу к ней. Близко. Наклоняюсь к самому уху. Шепчу:

— Запомни одно, Анастасия. В этом мире есть только два типа людей: хищники и жертвы. Твой папаша был жертвой. Слабой, жалкой жертвой. — Выпрямляюсь. — А ты… ты будешь тем, кем я скажу быть.

Отхожу. Иду к дому.

Оборачиваюсь на пороге:

— Идёшь? Или будешь стоять под дождём всю ночь?

Она стоит ещё секунду. Потом медленно идёт следом.

Заходим в дом. Тепло. Светло. Пахнет кофе и дорогим деревом.

Фатима, экономка, выходит из кухни. Пожилая женщина, строгая. Работает у меня десять лет. Видела всякое. Ничему не удивляется.

— Фатима, это Анастасия, — представляю. — Покажи ей комнату на втором этаже. Восточное крыло.

— Слушаюсь, — кивает Фатима. Смотрит на девчонку оценивающе. — Пойдёмте, дочка.

Анастасия смотрит на меня. Ждёт ещё чего-то. Не знаю чего.

— Иди, — говорю. — Отдыхай. Завтра поговорим.

Она медленно идёт за Фатимой. По лестнице вверх. Не оглядывается.

Смотрю ей вслед. Оцениваю. Красивая. Сильная. Интересная.

Магомед рядом. Молчит. Знает что я думаю.

— Что будем делать с ней, босс? — наконец спрашивает.

Пожимаю плечами:

— Посмотрим. Если сломается — выкину. Если выдержит… — Усмехаюсь. — Оставлю.

— А если сбежит?

Смотрю на него. Долго.

— Не сбежит. — Поворачиваюсь к окну. — Я прослежу.

Потому что вот в чём дело: я всегда получаю что хочу. Всегда. Любой ценой.

А сейчас я хочу её.

Не только как долг. Не только как игрушку.

Как вызов.

Как добычу.

Как трофей.

Она будет моей. Рано или поздно. Сама придёт. Сама попросит остаться.

Потому что в конце концов все ломаются. Все. Без исключения.

Просто вопрос времени и методов.

А у меня — куча времени.

И все методы мира.