Глава 5

Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, и в них надежда — наивная, глупая надежда — что я блефую, что это проверка, что я не настоящий монстр. Но я настоящий. Самый ёбаный настоящий.

— Я… я не хочу, — шепчет она, и голос ломается. — Пожалуйста…

— Не хочешь, — повторяю я, и усмешка кривит губы. — А я хочу. И знаешь в чём разница между твоими желаниями и моими?

Наклоняюсь к самому уху, шепчу: — Мои желания — это приказы. А твои — это воздух. Пустота. Ничто.

Хватаю её за руку — грубо, сильно, оставляя красные отметины на тонком запястье, — тащу к себе, и она дёргается, пытается вырваться, и вот это сопротивление, эта попытка убежать, эти всхлипы и "нет-нет-нет" — это как бензин на огонь, это разжигает ярость и желание до точки кипения. Переворачиваю её на спину, нависаю сверху всем весом, придавливая к матрасу, и она такая маленькая подо мной, такая хрупкая, что могу раздавить одним неосторожным движением, и это чувство всемогущества, этот контроль над чужой жизнью — это то ради чего я живу.

— Не надо! — кричит она, и голос срывается, переходит в рыдания. — НЕ НАДО!

— Надо, — отвечаю я жёстко, расстёгивая ремень, стягивая штаны, и руки действуют на автомате, потому что мозг отключился, работают инстинкты, древние, животные инстинкты самца, который берёт самку без спроса, потому что может, потому что сильнее, потому что так устроен мир — сильный берёт, слабый отдаёт.

Задираю её рубашку, и она бьёт меня кулаками по груди — слабо, бесполезно, как бабочка бьётся о стекло, — и эти удары только злят, и я хватаю обе её руки, закрепляю над головой одной своей рукой, и она обездвижена, беспомощна, в моей власти. Есть секунда — одна ёбаная секунда — когда я вижу слёзы на её лице, вижу ужас в глазах, и что-то внутри дёргается, пытается остановить, говорит: "Ты переходишь черту, после которой назад дороги нет", но я заглушаю этот голос, топлю его в виски и ярости, потому что я уже перешёл все черты, которые были, давным-давно, в прошлой жизни, когда ещё был человеком.

Вхожу в неё — резко, грубо, без подготовки, и она кричит, и это не крик удовольствия, это крик боли, и я чувствую сопротивление тела, которое не готово, не хочет, отторгает, но я преодолеваю это сопротивление силой, и вот я уже внутри, и она замирает, перестаёт кричать, только всхлипывает тихо, беззвучно, и слёзы текут по вискам на подушку.

И я двигаюсь — жёстко, быстро, безжалостно, — беру что хочу, как хочу, и не важно что она плачет, не важно что ей больно, не важно что это насилие в чистом виде, потому что сейчас есть только я, моё желание, моя власть, моё право сильного. Где-то в глубине сознания, в той части что ещё не сгнила окончательно, шепчет голос: "Ты чудовище. Ты не лучше животного. Ты уничтожаешь эту девочку." Заглушаю голос. Потому что если начну слушать его — развалюсь, признаю что я ёбаный мусор, и жить дальше будет невозможно.

А жить надо. Ради Лали. Ради дочери, которая ждёт внизу, в восточном крыле, в комнате где никто никогда не узнает о ней, потому что это моя слабость, моя тайна, моя самая уязвимая точка. Лали нужна мать. А эта девочка — Анастасия — она будет матерью. Рано или поздно. Когда я сломаю её и переделаю под себя. Сейчас — ломка. Потом — склеивание. Потом — жизнь.

Кончаю быстро — слишком много адреналина в крови, слишком много эмоций, — и выхожу из неё, откатываюсь в сторону, тяжело дышу, и сердце колотится как бешеное, и руки дрожат не от слабости, а от переизбытка всего: ярости, желания, вины которую не хочу признавать. Она лежит неподвижно, свернувшись калачиком, обнимая себя руками, и плачет — тихо, надломлено, безнадёжно, — и между ног у неё кровь, не много, но есть, и это значит что я взял её девственность, забрал последнее что принадлежало только ей.

Хорошо. Теперь она моя. Полностью. Окончательно. Без возврата.

Встаю, застёгиваю штаны, поправляю одежду, и смотрю на неё сверху вниз, и она не поднимает глаз, не смотрит на меня, просто лежит и плачет, и я чувствую странное чувство — не вину, нет, вину я не умею чувствовать, — а что-то другое, похожее на собственничество, на удовлетворение охотника, который поймал добычу. Наклоняюсь, глажу её по волосам — нежно, почти ласково, и это такой контраст после того что только что было, что она вздрагивает от прикосновения как от удара.

— Теперь ты моя, — говорю тихо, и голос хриплый от виски и напряжения. — Окончательно. Понимаешь? Моя. Каждая клеточка. Каждый вздох. Каждая мысль. Всё твоё — это моё. Потому что я так сказал.

Она не отвечает. Только всхлипывает.

Выпрямляюсь, иду к двери, и рука уже на ручке, когда слышу её голос — еле слышный, сломанный: — Я ненавижу тебя…

Останавливаюсь. Оборачиваюсь. Смотрю на неё долго. Потом усмехаюсь: — Ненавидь, азиз. Ненависть — это тоже страсть. Главное не равнодушие. — Пауза. — А ты не равнодушна. Уже. Ты чувствуешь меня. Под кожей. В венах. В костях. И это только начало.

Выхожу, закрываю дверь, и слышу как она начинает рыдать в голос — громко, отчаянно, безутешно, — и звук этот должен бы резать по ушам, вызывать хоть каплю жалости, но я чувствую только удовлетворение. Я пометил территорию. Я заявил права. Я показал кто здесь хозяин. Остальное — дело времени.

Спускаюсь по лестнице, захожу в свою спальню, закрываю дверь, падаю на кровать лицом вниз, и только сейчас, в тишине и одиночестве, позволяю себе выдохнуть, и выдох этот дрожащий, почти всхлип. Руки всё ещё трясутся. На костяшках — чужая кровь, засохшая, коричневая.

Вечером был "разговор" с должником, который думал что может не платить мне дань. Думал неправильно. Сейчас он лежит на складе с проломленной головой и сломанными рёбрами, дышит через раз, и доктор сказал что может не выжить. Похуй. Выживет — будет знать что нельзя наебывать Рустама Гериева. Не выживет — другие узнают.

А потом я приехал домой, выпил полбутылки виски, чтобы заглушить вот это ёбаное чувство, когда ты бьёшь человека до полусмерти и понимаешь что нравится, что кайфуешь от власти, от страха в чужих глазах, от хруста костей под кулаками. И подумал о девчонке наверху. О том что она моя. О том что могу взять когда захочу. И пошёл брать.

А теперь лежу и думаю: "Нахуя? Зачем я это сделал? Я говорил, что не насильник! Тогда я в это хотел верить, а ее сомнения насчет замужества… сомневается она! Поэтому меня и сорвало!" Но мог подождать. Мог сделать это по-другому — мягче, постепенно, дать ей привыкнуть, влюбить в себя через Лали, через заботу, через игру в доброго и злого. Но нет. Я пошёл и просто взял. По-скотски. По-животному. Потому что мог. Потому что хотелось доказать себе что я всё ещё на вершине, что я контролирую всё, что я — бог.

Но боги не насилуют беззащитных девушек в три часа ночи. Боги не плачут после этого в подушку, зажимая рот чтобы никто не услышал. А я плачу. Ёбаный стыд. Первый раз за двадцать лет. Может я действительно чудовище, как она сказала. Нет. Не "может". Я точно чудовище. Просто раньше не признавал.

А сейчас — лежу в темноте своей спальни, слышу как наверху рыдает девушка, которую я только что сломал, и признаю: я — монстр. Абсолютный, тотальный, непоправимый монстр. И самое страшное — я не хочу меняться. Мне нравится быть монстром. Мне нравится власть. Мне нравится страх в чужих глазах. Мне нравится это — вот это ощущение всемогущества, когда ты берёшь что хочешь и никто не может тебя остановить.

Единственное что не нравится — это вот эта ёбаная слеза, которая предательски выкатилась из глаза и течёт по виску на подушку. Вытираю её злым движением. Слабость. Нахуй слабость.

Завтра она проснётся в синяках и ненависти. Хорошо. Пусть ненавидит. Ненависть — это эмоция. Эмоция — это связь. Связь — это начало привязанности. А привязанность — это то что мне нужно. Рано или поздно ненависть трансформируется во что-то другое. В зависимость. В одержимость. В любовь к своей тюрьме. Стокгольмский синдром — реальная штука. Я видел это сто раз. Люди привыкают к тем кто их мучает. Начинают оправдывать. Начинают понимать. Начинают любить.

Она тоже полюбит. Через год, может через два, но полюбит. А я… Хуй его знает что я почувствую. Пока что чувствую только пустоту. И усталость. Смертельную усталость от того что приходится быть монстром двадцать четыре на семь, без перерывов, без права на слабость.

Закрываю глаза. Засыпаю под звуки её рыданий, которые доносятся сквозь два этажа и закрытые двери. И последняя мысль перед сном: "Завтра будет ещё хуже." Потому что ломать — это не одноразовая процедура. Это процесс. Долгий, методичный, беспощадный процесс. И я только начал.