Глава 9

Телега, запряженная двумя лошадьми, едет по проселочной дороге медленно, не чета автомобилям в моей прошлой жизни, но я не ропщу и молчу, стараясь не привлекать к себе внимания.

Миролюба, сестра Эйвы, всю дорогу не замолкает, забивая пространство своей болтовней, а вот ее муж, Первуша, ни слова не произнес с тех пор, как помог нам загрузиться в телегу.

— И как ты решилась на переезд, Эйва? — вдруг спрашивает Миролюба у сестры. — Ты же уехала в Роден за лучшей жизнью. Переехать из столицы обратно в деревню, неужто натворила чего или в немилость княгине пришлась? Лютует оборванка?

Нет сомнений, что она говорит обо мне. Вряд ли бы кто в пяти княжествах мог сказать подобное о дочери князя Кижен Маре. Как ни крути, а она из высокородных, а вот Белослава как раз из низкого сословия.

— У князя Бронислава новая жена. Княгиня Мара, дочь князя Всеволода. Мне, старой, в замке места больше нет, так что не от лучшей жизни домой еду, Миролюба. Старший брат оставил мне дом, который ему подарил после смерти прежний хозяин-человек, так что и я вот, со своей хозяйкой еду.

Я едва не стону, почувствовав на себе пристальный взгляд Миролюбы. Кажется, что она попросит меня вот-вот снять капюшон и познакомиться, но этого не происходит. Она теряет ко мне интерес так же быстро, как и к остальному. Ее разум, казалось, генерирует идеи со скоростью звука.

— Это ты верно придумала, домой возвратиться, сестрица. У нас для домовых самые лучшие условия. Где это еще видано, чтобы домовые имуществом владеть могли. Благодарность за это княгине Ольге, не зря ведь княжеством нашим женщина управляет, потому и процветаем мы.

— Тише ты, беду накликаешь, — наконец, подает голос ее муж, и он у него донельзя неприятный. Скребущий, словно трение металлических пластин друг об друга.

Миролюба опасливо оглядывается, но никого в пустынной округе не замечает, однако всё же замолкает, словно и правда верит в то, что за нами следят и подслушивают.

Возникшая тишина приятно ласкает слух, и я наконец прикрываю глаза, чувствуя некое облегчение. В теле царит усталость, и я хочу спать, но бесконечная болтовня домовой и страх из-за неизвестности давят, мешая расслабиться, так что я буквально считаю минуты до долгожданного прибытия в деревню.

Телегу спустя несколько минут подбрасывает, и я хватаюсь рукой за самодельный деревянный борт. Мы оказываемся на пригорке, а затем лошадь ускоряется под уклоном. Я хватаюсь за прикорнувшую Ирэн, придерживая ее, чтобы не упала, а сама впереди вижу, что мы практически достигли места назначения.

Меня накрывает облегчением, но когда мы подъезжаем к метровым, криво сделанным деревянным воротам, я натягиваю капюшон поглубже. Замечаю, как из деревянных изб с любопытством выскакивает ребятня, а за ними и их родители, и от чужого внимания по коже проходит мороз.

— В моих воспоминаниях родной край остался зеленым и достаточно небедным, — бормочет Эйва, растерянно глядя по обе стороны телеги.

— Ты уехала несколько десятков лет назад, Эйва, много воды с тех пор утекло. Через год после твоего отъезда князь Свят почил, и его место сын занял. Разруха по всему княжеству пошла, а уж как наша княгиня после батюшки своего владетельницей стала, так и зажили мы снова честь по чести. И урожай пошел, и поборы стали божеские. Уже лет пять как наша деревня Кукуево — самая образцовая в округе.

Пока Эйва причитает, что в Родене всё совсем по другому, я ежусь от чужих взглядов. Кажется, будто местные внимательно наблюдают именно за мной. Им так и хочется сдернуть с меня капюшон, и от страха я даже касаюсь ткани на всякий случай, если вдруг кто-то захочет ко мне прикоснуться. Ирэн, видимо, чувствует, что вокруг изменилась обстановка, и просыпается. Сонно моргает, приподнимается и прижимается всем тельцем ко мне, явно ища защиты.

Я глажу ее по худой тонкокостной спине, а сама беспокоюсь о будущем. Всю дорогу я была так заморочена своей внешностью, что совершенно не думала о том, как мы будем тут жить. Точнее, на какие деньги.

В прошлой жизни я бы с легкостью нашла себе подработку, хорошие бухгалтеры на дороге не валяются. Как только я думаю об этом, выпрямляюсь и чувствую прилив сил. А ведь все мои знания всегда со мной, а это значит, что и здесь ничто не мешает мне попытать удачу и устроиться куда-нибудь вести счет. Вряд ли в этом мире есть такая профессия, как бухгалтер, но вот счетоводы на вес золота во все времена, эпохи и на все миры.

— Юродивая, что ли? — слышу я чужой шепот, который звучит отнюдь не тихо. Либо же у меня просто обострился слух.

— Главное, чтобы не писаная красавица, Ратибор.

— Тише ты. Даже слова этого поганого тут не произноси, не поминай всуе, — шикает на свою женщину мужчина, но как бы я ни пыталась выяснить, кто вел беседу, все местные жители для меня на одно лицо.

Мне становится тревожно, но я не понимаю, по какой причине. То ли непонятная реакция супружеской пары, то ли странно чувство, что за нами следят. Я дергаю плечом, сбрасывая глупое наваждение. За нами наблюдает вся деревня, немудрено, что у меня разыгралось воображение.

— Слышу сплетни кукуевские, Миролюба, что же такое творится у вас, что люди красавиц боятся? Испокон веков наоборот было заведено. Даже нашу бабку за ее уродство с деревни в лес погнали, с лешими жить, — вдруг говорит вслух Эйва, когда мы удаляемся от центра деревни и едем дальше, в ту часть деревни, где уже немноголюдно, а вокруг царит еще большая разруха. Покосившиеся крыши соломенных домов, дыры вместо целых окон, заколоченные криво спиленными досками двери — всё выглядит так, будто здесь не живут по меньшей мере лет двадцать.

Я навостряю уши в ожидании ответа Миролюбы, и мое сердце отчего-то начинает колотиться сильнее. А вот интуиция по мере движения телеги буквально воет, что мы едем в западню, но я отгоняю эти мысли куда подальше. Сейчас это наш единственный шанс на спокойную жизнь.

— Красавица — это горе в семье, Эйва. Давно ты у нас не была, вот и не знаешь, что порядки уже как лет десять поменялись. Родители, как только у них дочь рождается, ликуют, если обычная или рябая. Лишь бы работящая, а не ликом прекрасная. Таких у нас не привечают, они на семью беду кличут. Не видать иначе ни благоденствия, ни урожая. Вот в прошлом году кузнец наш Митька привез из города жену-красавицу, так у нас весь урожай сгнил за неделю.

— Что за глупости, Миролюба? — хмурится Эйва, даже по голосу слышно недоверие и упрек. — С каких пор мы, домовые, таким приметам верим? Не по нашему это. А что до урожая, наверняка хранили его неправильно, обычное совпадение. А вы на девку небось всех собак спустили да вилами до города погнали.

— Да нет, что мы, изверги, что ли, — отвечает ей сестра и пожимает плечами. — Поправили внешность красавицы, и даже погода улучшилась, дожди мигом перестали деревню затапливать.

— Что значит, поправили? — спрашиваю я вслух, ощутив на губах солоноватый привкус страха.

Я настолько опрометчива, что при новом порыве легкого ветра с меня слетел капюшон, и я не успеваю быстро надеть его обратно. Миролюба успевает меня разглядеть, и хоть в ее глазах я вижу отвращение, она не кричит, какая я уродина, и не пытается столкнуть меня с телеги.

— Добавили ей шрамов на личико, — отвечает она как ни в чем не бывало, словно нанесение кому-то увечий — это норма. — Уважила ты деревню, Эйва, так уважила. Твоя подопечная так давно не показывает свое лицо, что я уж было распереживалась, что красавицу к нам везешь, а с ней и беду. А ты юродивую хозяйкой в дом ведешь. Одобряю.

Миролюба так простецки и по-деревенски называет меня некрасивой, что у меня перехватывает дыхание, до чего сюрреалистична вся эта ситуация. Я ехала сюда, опасаясь стать изгоем из-за своей новой уродливой внешности, а на самом деле оказалась в этой странное деревне Кукуево как нельзя кстати.

У меня едва не вырывается смешок, когда я осознаю, как называется это место. Ку-ку-е-во.