Глава шестнадцатая — За новыми стенами

— Как в семнадцать сделалась содержанкой, так содержанкой и умру. Вернее, так ей и состарюсь. Хотя…

Лина небрежным жестом смахнула со стола три десятка серебряных, что я ей оставил, в кошель и, подбросив его пару раз на ладони, убрала в карман.

— Айк у меня — сынок вредный, но любящий. Позаботится о старухе-матери. Так что и помереть содержанкой шанс есть. Но куда я качусь… Двенадцатилетний мальчишка уже деньги даёт. За сидельца моего горемычного точно всё наперёд проплатил?

— Всё не всё, а на двадцать недель и на двадцать свиданий серебро Вее выдал. Будет дружинникам постепенно сносить. Там нельзя наперёд, а то будет соблазн ещё цену поднять.

— А вдруг дольше придётся сидеть? Неизвестно же, когда точно тот законник приедет. Сыскарь до лета сказал, а это уже целых семь месяцев.

Обида в голосе Лины понятна. Дуется, что я деньги все Вее доверил. Не только для Айка которые, а вообще все. Причём, сколько именно ей неведомо. Знает только, что больше гораздо, чем те три десятка, какие самой Лине выделил. А ведь там всего золотой один сверху. Про остальное и сестрица не ведает. Запрятал. Но им хватит с запасом. Тем более, что и сама Вея теперь с Халашем и мелкими на ткацкой мануфактуре работает. Причём, не принеси-подай, а швеёй — целых семь грошей получает за смену. Говорит, её ценят. Чуть подучится, и все десять медяков платить станут. Да с такими доходами они с голоду даже без меня не помрут.

— Через пять месяцев уже и я из храма вернусь.

— И то верно.

Лина сделал шаг в мою сторону.

— Ладно, мужичок-малолетка, топай вниз, — легла её ладонь на мою шевелюру. — Завтракать уже накрыли небось. Покушаешь нормально в последний раз на дорожку. Айк всегда на школьную еду жаловался. Кормят сытно, но пирожков с ягодой, как вчера Вейка спекла, не дождёшься у них.

— Ну, до свидания тогда, — слегка приобнял я мать Айка. — Мои вроде уже сами с усами, но всё равно присмотрите за ними.

— Не переживай. Присмотрю.

Губы Лины коснулись моего лба.

— Давай, дуй к своим, а то выходить уже скоро. А я посплю ещё. Не привыкла я так рано вставать.

Я вышел из комнаты, которую Лина согласилась делить только с Веей, и начал спускаться по лестнице. В горнице у нас теперь тесно. Вдоль стен стоят три двухэтажных кровати — здесь спят пацаны. Но места хватает. Час ранний, кромешная темень на улице, а все за столом. Тарелки, кружки расставлены, ложки разложены, пирожки на плетёной подставке накрыты скатёркой, в котле, что уже вынут из печи, парит каша. Сегодня у нас праздничный завтрак — мои проводы в школу.

— Лиша, взвар разливай. Дина, кашу сыпь, — принялась командовать Вея.

— Кить? А, Кить? Можно будет тебя проводить? Хочу храм посмотреть.

— А обратно тебя кто сведёт? — наградил Халаш строгим взглядом любопытного Важика. — Нам всем так-то на работу идти. Будет у меня отгул, свожу покажу как-нибудь.

— Бери, Китя, пирожок. Тёпленький. Для тебя с Зуей подогрели на печке.

— Ой, спасибо, роднульки! — принял я из рук Фоки сдобу. — Совсем взрослые уже у меня.

— А я курям уже сходила насыпала, — тут же похвасталась своей расторопностью Зуйка.

Улыбнулся и ей.

— Не перестарайтесь, смотрите, помощницы. А то Халаш и вас на работу потащит.

— Не потащу, — жуя, бросил наш главный хозяйственник. — Дома тоже дел много. Посуда, вон, сама себя не помоет.

И, повернувшись ко мне, серьёзно добавил:

— Ты, Кит, зачем Вее сразу все деньги отдал? Мне лучше оставил бы. Я бы запрятал и выдавал бы по чуть-чуть ей уже. Она же потратит всё враз. Знаешь, как её на торге дурят?

— И ничего не дурят! — возмутилась Вея.

— Дурят, дурят, — скривился Халаш. — Пять луковиц за два медяка, когда им один красная цена, и то шесть сторговать можно.

— То сладкий лук был, дурья башка.

— На кой нам сладкий, когда хороший лук должен глазья щипать? Баловство одно. Денег перевод только.

— Вот и ходи сам на торг. Крохобор мелкий.

— Вот и пойду. Деньги счёт любят.

На миг я даже засомневался в правильности своего выбора. Не по годам у нас серьёзный Халаш. Может, и правда, ему нужно было деньги оставить?

— Вы только тут не ругайтесь без меня, — строго попросил я. — Чтобы в мире жили.

— Да не волнуйся, Китя, — поспешила меня успокоить Вея. — Никто не ругается. То Халаш просто по-стариковски бурчит. В этом мелком с тех пор, как он снова ходить научился, старый дед поселился какой-то. Ты как с храма вернёшься, смотри не пугайся, когда этого буку поседевшим найдёшь.

Я чуть не подавился. Не надо нам ещё одного старого деда. Во мне вон, и правда, живёт один бес, что свои года тысячами считает.

— К кому ум-разум раньше приходит, к кому позже, — пожал плечами Халаш. — А к кому и совсем не приходит. Ты, Кит, не переживай, я за ней пригляжу, не дам деньги впустую растратить. Иди в школу со спокойной душой. Всё у нас хорошо будет.

— Конечно, всё хорошо, — подхватила Вея. — Теперь ведь и Лина с нами. Я больше за тебя переживаю. Ой, как начнут градские в школе цепляться. Ты там не лезь на рожон. Сироту всякий обидеть не прочь.

— Это нашего-то Китю? Обидеть? — хохотнула принявшаяся по второму кругу разливать взвар по кружкам Лишка. — Ты, сестрица, бумагу, поправленную его, не видала что ли? Он и сам кого хочешь обидит. Там за два десятка долей в каждой трети.

Это они ещё про мою утроенную ловкость не знают. Что-что, а уж битым быть не боюсь совершенно. Да и не драться туда иду, а учиться. Храм небось не подворотня какая — там за порядком поди рьяно следят.

— Я постараюсь без драк, — пообещал я сестре. — Всё. Поел я. Идти пора. Время.

Поднялся из-за стола, чуть отошёл и развёл руки в стороны.

— Ну, налетай, народ. Кого тут обнять крепче всех?

* * *

Сам по себе храм Единого не отличался большими размерами. Округлое, похожее на каменную бочку с островерхой крышей-колпаком здание, примостившееся на обрывистом берегу моря, обойти хватит пяти десятков шагов. Одна дверь, одна комната, если можно так назвать помещение без задней стены, одна статуя на возвышении в центре. Статуя одна, тело, скрытое бесформенным балахоном до пят, у неё одно, голова одна, а вот лиц на той голове аж четыре.

— Поклонитесь Создателю! — приказал служитель в длиннополом овчинном тулупе, и набившиеся в зал ученики, стараясь в тесноте не столкнуться друг с другом, согнулись в земном поклоне перед смотрящим на вход ликом древнего старца.

— Даруй, Отец наш небесный, свою мудрость сим отрокам, — нараспев пробасил служитель и поманил нас следовать за ним дальше по кругу.

Двенадцать парней и четыре девчонки — я уже успел сосчитать своих будущих товарищей по учёбе — поспешили за дядькой в тулупе.

— Поклонитесь Охотнику! — повторился приказ, когда мы собрались перед ликом сурового мужа с широкими скулами и окладистой бородой.

— Даруй, наш Учитель небесный, своё мастерство сим отрокам, — пропел служитель, как только мы разогнулись обратно.

Очередной переход по кругу — и вот мы уже стоим спиной к морю перед смотрящим куда-то мимо нас ликом безбородого юноши.

— Поклонитесь Бессмертному! — последовала привычная уже команда служителя.

Неизвестный мастер умудрился так искусно выточить голову статуи, что у каждого лика имелись даже собственные длинные волосы, переходящие по краям в причёску следующей ипостаси Единого.

— Даруй, наш Покровитель небесный, сим отрокам свою вечную молодость.

Ещё один переход — и вот перед нами последний лик. Вернее, забрало шлема с прорезями для глаз, его закрывающее.

— Поклонитесь Воину!

В этот раз голос служителя звучал ещё громче прежнего. Оно и понятно. Воин здесь наиболее почитаем. Главная задача храма — проповедовать людям важность Пути, встать на который — есть самое благое стремление. Это по привычке все сокращают и говорят просто: ”Путь”, а правильно-то он зовётся: “Путь воина”.

— Даруй, наш Повелитель небесный, сим отрокам свой путеводный свет, дабы узрели они истинный Путь, едино угодный тебе.

И вот, замкнув круг, мы выходим из храма. Обряд посвящения завершён. Теперь нас, наверное, отведут в тот большой трёхэтажный дом, где, как я уже догадался, и проходят занятия. Но нет. Служитель двинулся через широкий внутренний двор совсем в другом направлении. Там справа, вдоль стены — а школа, как и терем ярла, тоже обнесена стенами, хоть и более низкими — протянулось другое уже двухэтажное здание.

Пока идём, пялюсь по сторонам. Вон там явно тренируются с луками или копьями — круглые деревянные щиты на подставках все покрыты отметинами. Дальше выстроились разных размеров и форм соломенные чушки. А левее, вдоль свободной от построек стены, протянулась на несколько десятков саженей целая полоса непонятных штуковин из дерева. Где на врытых в землю столбах перекладины, где какие-то хлипкие мостики, где высокие преграды из брёвен, со свисающими вниз сверху верёвками, где ямы, где дощатые коробы.

— Входим по двое, — остановился служитель возле двери, расположенной на торце здания. — Там сымаем одёжу и обувь. Получаете форму, выходите.

Вскоре каждый из нас щеголял пусть не новыми, но чистыми, штанами, рубахой, исподним, шерстяной грубой кофтой, коротким овчинным тулупом и такой же ушастой шапкой, какая сидела на голове у храмовника. Кроме верхних вещей всего по двое. На ноги же выдали низкие, мехом внутрь, с завязками сапоги.

— Теперь идёмте селиться.

Другой вход в этом же здании — и по коридору налево. В самом его конце три комнаты. В каждой по четыре кровати, стол, стулья, шкаф, сундук и окно. Тут жить парням. Девчонок в другое крыло отведут. Рядом ещё полным-полно комнат, но за всеми дверями тихо. Наш отряд первогодок единственный, не приступивший сразу к занятиям из-за посвящения, которое остальные свершали в прошлые разы.

Первогодки... Смешно звучит слово. Особенно, когда смотришь на некоторых наших детинушек. Из троих моих соседей по комнате только один походил на моего ровесника. Худощавый, сутулый мальчишка с длинными руками и стриженными под горшок русыми волосами бросил на правую от окна кровать свои вещи.

— Э не, мелкий. Эта кровать уже занята.

Высокий крепкий парень с соломенными, как у меня, волосами и голубыми глазами небрежным движением перекинул стопку одежды на одну из двух кроватей, что стояла ближе к двери.

— А мог бы иметь скидку на зелья, — в никуда пробормотал худыш и полез разглядывать внутренности шкафа.

Оценив взглядом размеры своего последнего соседа, я тяжело вздохнул, но тем не менее, опережая верзилу, швырнул через всю комнату на левую кровать от окна свою шапку.

— Занял, — громко сообщил я.

— Э... — застыл на полушаге амбал, явно направлявшийся к той же кровати.

На круглом одутловатом лице с большими тёмными глазами на выкате застыло выражение растерянности. Такой же высокий, как и первый старшак, только шире и чуть толстоват. Волосы короткие, тёмные. Губы пухлые, нос приплюснутый, рот полон крупных редких зубов. Наверное, им обоим по пятнадцать годов — тех, кто старше в школу уже не берут. Ишь, туши какие наели. И волосы уже лезут под носом.

— Да скинь на пол, и всё, — подсказал блондин.

— А может тебя на пол скинуть? — повернулся я к белобрысому.

— Что?! — рывком вскочил на ноги тот.

Ну, вот и началось. Кто бы сомневался. За драку нам прилетит обязательно, но лучше сразу объяснить старшакам, что со мной так нельзя, чем потом всё пять месяцев терпеть, как я годы в деревне терпел. Нет уж, спасибо — натерпелся уже.

— Только попробуй! Зубы к лекарю в кармане потащишь! — отскочил я в сторону двери и ощетинился поднятыми кулаками и злобным оскалом.

— Ха! Испугал тоже, — хохотнул белобрысый и метнулся ко мне.

Судя по вытянутым вперёд рукам, схватить вознамерился. Хорошо. Тоже бить не буду пока. Поднырнул под выставленные грабли и за спину противнику — прыг. Теперь толкнуть только осталось — сам за дверь вылетит.

Но нет. Парень тоже оказался проворным. Присел и с полуоборота ударил ногой. Само собой мимо, но пришлось отскочить. Тесно здесь, а то бы сейчас станцевали с тобой. Придётся заканчивать быстро.

Влево, вправо, шаг ближе, ещё качнул, ещё шаг. Всего-то секунда — и мы снова рядом. Я слежу за летящим мне в нос кулаком. В последний миг уклоняюсь, одновременно с этим движением выбрасывая вперёд руку. Его удар мимо, мой со всей силы в живот. Старшак охает и сгибается пополам — не успел напрячь мышцы. А я уже снова проскочил ему за спину. Не разворачиваясь, пяткой под колено и тут же прыгаю сверху на падающего противника, чтобы успеть поймать его шею в захват.

— Да хорош уже! — наваливается на меня туша второго старшака.

Я выскальзываю болотным угрём из пытающихся схватить меня лап. Белобрысый откатывается в сторону, роняя приставленный к столу стул, а в распахнувшуюся с грохотом дверь врывается служитель храма.

— Вы чего здесь устроили?! — рявкает дядька. — Босыми на снег захотели?

— Кровати делим, — отряхивается успевший подняться на ноги блондин. — Вернее, уже поделили.

— Никаких драк мне тут! На то у нас отдельный урок есть. Ещё намашетесь кулаками. В другой раз поймаю, будете по двору бегать пока дурь не выйдет.

— Да мы так, мы ничего, — виновато захлопал своими вылупленными глазами амбал. — Прощения просим.

— Ладно, прощаю по первому разу, — хмуро взглянул на нас дядька. — Приберитесь тут, и через пять минут во дворе жду. Ишь, стулья они тут роняют.

Служитель вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Босиком бегать хочется мало, но не отступать же теперь. Я поднял с пола свои, брошенные туда перед дракой вещи, сделал рожу кирпичом и, подойдя к кровати, где всё ещё лежала моя шапка, нагло на неё уселся.

— Я здесь буду спать.

— Да спи ради бога, — бросил вещи на ту кровать, что была у двери, здоровяк. — Там небось дует. Потом только не проси поменяться.

— Это сколько же у тебя долей ловкости, мелкий? — покосился на меня белобрысый, потирая живот.

— Сколько есть, все мои, крупный, — огрызнулся я.

— Да проехали уже, — скривился тот. — Меня Растом звать. Мир?

— Мир, — пожал я протянутую руку. — Я Китар. Можно — Кит. Мелким больше не зови только.

— Хорошо, — согласился Раст. — Так, а сколько долей-то? Всё равно же объявят. Слишком уж ты быстрый для своих лет. Тебе же двенадцать-тринадцать небось?

— Двенадцать, ага, — кивнул я. — Семьдесят шесть долей.

— Неплохо, — присвистнул блондин. — У меня сорок две. И ведь думал, что первым по ловкости буду в отряде. Мне бы таких родителей. Из богатой семьи поди?

— Сирота.

— Да ты брешешь! — взлетели вверх брови Раста. — А деньги откуда тогда? Наследство?

— Сам бобы добыл. Я охотник.

— О, брат… Из наших! А чего я тебя не знаю тогда?

— Только в Град перебрался. Из первого своего похода за пролив вернулся на днях. Вепря знаешь?

Лицо Раста вытянулось.

— Так вот оно что… Ты тот мелкий… Тот парень, что с ними хозяина брал? Тогда ясно. Ну, рад познакомиться. А с кем нынче ходил?

— С Броном. Слышал о таком?

— А как же! Вот кто мне всё расскажет… А то, поди разбери, где брехня, где правда.

— Э… Судари, охотники, — влез в наш разговор стриженный под горшок худыш. — Может, вам пробежка по двору босиком и не доставит проблем, но, если я правильно понял служителя, за следующий проступок нас покарают всех вместе. А у меня здоровье не очень — сопли вмиг побегут. Может быть позже продолжите? Нам всего пять минут дали.

— Да, да, парни, — подскочил с кровати здоровяк. — Пойдём уже может? Меня, кстати, Микитой звать. Не из охотников. Батя кожами занимается. Простые люди мы. Еле-еле вот деньги те наскребли, чтобы на учёбу последним годом попасть. А ловкости у меня всего шесть долей, раз уж спрашиваете.

— Да вроде не спрашивали, — хохотнул Раст. — Пойдём сейчас — не боись, Мики. Знакомство только закончим. Давай уже про себя пару слов скажи, — повернулся он к худышу.

— Леонард Митридуб, к вашим услугам, — слегка поклонился мальчишка. — Семья варщиков. Дед держит лавку на углу Светлой и Каменной. Вы наверняка её знаете. Доли ловкости надо?

А наглости пацану не занимать. Вот у нас кто из богатеньких значит. Уверен, что ему тоже двенадцать. Наверняка, все четыре межсезонья отучится. Странно ещё, что только на короткую зимнюю смену пошёл, а не на длинную, которая с самого начала осени до следующего лета идёт.

— Так я у вас и затариваюсь, — всплеснул Раст руками. — Ты чего там про скидки бурчал? Неужели из-за какой-то паршивой кровати прокатишь товарища?

— Ну, товарищами мы вроде бы ещё не стали пока, — ухмыльнулся Леонард.

— То пока, — панибратски положил руку на плечо мальчишке подошедший Раст. — За пять месяцев всяко станем.

— Парни, парни, пойдёмте уже, — взялся за дверную ручку Микита.

— Нельзя, — суровым взглядом остановил его я.

— Почему? — искренне удивился кожевник.

— Он про ловкость свою не сказал, — кивнул я на юного варщика. — Наш обряд не закончен.

Раст прыснул хохотом, Леонард улыбнулся и только Микита не понял моей шутки.

— Давай, говори быстрее. А то опоздаем, — уставился он на худыша умоляющим взглядом.

— Как правильно подметил сударь охотник, данные сведения не являются тайной, — снисходительным тоном пояснил Леонард. — К моему сожалению, в храмовой школе — а других на нашем маленьком острове попросту нет — занятия разделены на две части: прикладную и предметную, если можно так выразиться. Половину времени… то есть даже меньше, мы будем изучать грамоту, счёт, географию, зверологию, травничество и прочие полезные для меня лично науки, а оставшуюся часть дня будем тратить на развитие физических навыков. Нас ждут в том числе тренировочные поединки, на которых разумно выставлять друг против друга относительно равных противников. Так что доли мои — тридцать в каждой части триады. Дед считает, что этого хватит, чтобы не оказаться в хвосте. И имейте ввиду, я два года уже посещаю занятия мастера Брыка, и могу за себя постоять.

— Каков гусь… — только и присвистнул Раст. — Вот послал Единый соседушек. С виду мелочь беспузая, а вдвоём бы меня отметелили точно.

— Парни, — умоляюще взвыл Микита. — Ну идём же. Теперь-то хоть можно?

— Можно, — разрешил я, и здоровяк первым бросился за дверь.

* * *

По пути к местной трапезной мы ещё поболтали немного. Оказывается, Леонард прекрасно знал Айка — познакомились на занятиях у того самого мастера Брыка. Более того, молодой варщик слышал, про арест моего друга и, что радовало, совершенно не верил в его вину.

Расту же фамилия Зорин ничего не сказала, но зато он много чего слышал про Вепря и Могучую кучку. Это парень был настоящим охотником и уже три сезона, как ходил за пролив в одной и той же ватаге какого-то Белого Волка. Первый год с отцом, но потом тот погиб, и мальчишке пришлось содержать семью. Старшая сестра давно вышла замуж и жила своей жизнью на Локе. Старший брат нашёл свой конец на Большой земле ещё раньше отца. Как Раст выразился, у него на шее теперь сидят пятеро: младший брат-семилетка, три сестры и старуха-мать, разменявшая шестой десяток. Кабы не принятое решение: встать во что бы то ни стало на Путь, ни за что бы не раскошелился на обучение здесь.

А с Микитой всё проще. На семью в девятнадцать голов никто в школах отродясь не учился, а в доме хоть кому-то дружить с грамотой, счётом и прочими премудростями потребно. Так батя сказал. А для Микиты слово бати — закон. Он послушный.

На подходе к отдельно стоящему зданию трапезной мы, наконец-то, наткнулись на учеников из другого отряда. Чуть больше десятка, одеты все так же, как мы, только возрастом в среднем постарше — такой мелкоты, как мы с варщиком, нет. Эти явно пришли не на первый свой год обучения.

— Поди, тоже зимники, — предположил Раст.

Мы шли вчетвером, пока не знакомясь с другими ребятами. Впрочем, и остальные, включая девчонок, разбились по кучкам.

— Естественно зимники, — блеснул Леонард своими знаниями местных порядков. — У годников форма получше. Там знаешь, сколько обучение стоит? Два золотых, на минуточку. Это даже для моей семьи дорого.

— Ой-ли и дорого, — хмыкнул Раст. — Видал я, сколько у вас зелья стоят.

— Само собой причина не в цене, — не стал спорить варщик. — Я просто не готов тратить столько времени на общее образование. Ты едва ли себе представляешь, сколько в нашей профессии нужно всего знать и уметь. Одних только справочников по классификации ингредиентов целый шкаф. Микита, закрой рот. Если слова непонятны, значит тебе это не надо. А вон, кстати, и годники. Хм… И, видимо, как мы, первый отряд. Больно молодо выглядят.

Я, как и все, повернулся в указанном направлении. И правда, получше тулупы и шапки. Не серые, как у нас, а коричневые. Но что-то их мало — десяток всего человек. Нет, одиннадцать. И все малолетки — таких жлобов, как Микита и Раст не видать. Наверное, прав Леонард. Как и мы — первогодки. Тут только богатенькие — у них так не принято, чтобы в пятнадцать лет на один год только в школу явиться. Как с первого года пришли, так и ходят четыре подряд. Занятия же у них уже начались, как два месяца.

На входе столкнулись. Их отряд притопал к дверям аккурат вместе с нашим, только чуть с другой стороны. Служители, что вели учеников, обменялись приветствиями, а мы осторожными взглядами. У нас любопытство, у них надменное снисхождение. Носы задраны, плечи расправлены. Малолетки, а уже своим положением кичатся. Богатеи сплошь небось… И Патар!

Признать свина мне не помешала даже натянутая на самый нос шапка. А он схуднул. И подрос немного. Уже не кажется больше толстым. Просто здоровый для своих лет. Широкий, мордастый.

— Чего пялитесь, зимники? — окинул нас ледяным взглядом какой-то мало отличимый от остальных из-за одежды и шапки парнишка.

— На родича ярла, чего не попялиться бы? — пихнул его со смехом сосед. — Не гневитесь, милсдарь. Пущай простой люд посмотрит.

— Хорош завидовать, Зимородов, — пихнул соседа в ответку юный родственник ярла. — Род за деньги не купишь. Ты против меня тот же смерд.

— Смерд, смердящий, — заржал кто-то рядом.

— И золотом срущий, — поддержал другой голос.

— Заметьте, судари, — поднял палец вверх хохочущий, как и его товарищи, Зимородов. — Срущий прямо в казну. Ненасытная знать день и ночь доит многострадальное купечество и при этом ещё и смердами величает.

— То любя, друг мой Яша, — приобнял Зимородова родственник ярла. — А про дойку ты у Пати спроси. Тебе шутки, а человек недавно из-под коровы вылез. Эй, Патя! — обернувшись, нашёл он взглядом Патара. — По вымени не скучаешь? Оно на ощупь как? Тёпленькое?

Но свин только глаза опустил ещё ниже. Наши группы как раз поравнялись, и я смог рассмотреть в вырезе высокого ворота закушенные губы Патара. Во, как всё обернулось. Теперь сам тут за мальчика для битья. Поди, все два месяца сносит насмешки этих богатеньких гадов. И поделом! Пусть почувствует себя в моей шкуре. Заслужил свин.

— Да он не про мамкино вымя, — со смехом толкнули Патара в спину. — Не чмокай.

И снова свин промолчал. Куда делся весь гонор? Идёт, под ноги смотрит, не замечает меня. Окликнуть его что ли? Нет, не хочу.

А вот и вход в трапезную. Само собой годники полезли туда вперёд нас. Наши стоят, пропускают. Служитель, что нас привёл, уже скрылся внутри. Это что у них тут за порядки такие поганые? А кто говорил, что в школе ученики все равны? Кабы не наказ беса — к себе внимания без повода не привлекать, уже бы подвинул хамьё. И Раст, вижу, хочет того же. Но терпит. Ему ещё в этом городе жить. В городе, где всем заправляют деды и папаши вот этих вот швыстов с толстой мошной.

— Безродыш!

Он всё же заметил. Глаза круглые, словно монеты.

— Ты, что здесь…

— Для тебя, Патя, я — сударь Китар.

И так зыркнул, что свин тут же заткнулся. Открыл рот беззвучно, закрыл. Влево, вправо крутнул головой, словно ища поддержки. Не нашёл её, шумно втянул носом воздух и, отвернувшись, последним из годников нырнул в открытую дверь, будто прячась.

Слабак ты, Патар. Я годами терпел, не сгибался так. Какой-никакой, а давал вам отпор. Тебе же двух месяцев каких-то хватило. Как же быстро сломался…

Или всё-таки нет?