Глава 21
В квартире на улице Грёз пахло грозой и мужским парфюмом от Булгари.
– Мне всё равно, с кем ты спишь, – продолжил свою тираду отец. – Но мне не может быть безразлично, кого ты приведёшь в семью. И что потом эту семью перемажут грязью.
Во мне всё вскипело: это он о Вике так?!
– Ты сам не слишком церемонился с выбором, оттого и подобные страхи, – отрезал я.
– Ни одна из моих женщин не светилась в прессе! – парировал отец. – Сошлись-разошлись, и всё. Как в воду канули. Личная жизнь моей семьи была, есть и останется за семью замками для всех, кто снаружи. Она – табу! С твоей Викторией Ивановой такого не будет! Она уже тебя прилюдно оскорбила. И ты проглотил. А знаешь почему? Потому что она уже перед этим очень хитрo подцепила тебя на крючок!
– Ты бредишь, отец. Не думал пожаловаться на паранойю своему коучу? По-моему, пора. И психотерапевта тоже подключи. Не откладывай.
– Я думал, что ты лучше разбираешься в людях, а ты – мальчишка! Когда повзрослеешь?
– Я уже достаточно взрослый, чтобы ты не лез в мою жизнь, – ответил я. – Я всё решил. И закончим этот нелепый разговор.
Отец усмехнулся и крутанул привычным жестом перстень на мизинце.
– Тебе наплевать на унижения? С каких пор?
– Если ты про демарш на корпоративе, то это были глупости. Не более того. Из-за Дарьи, моего бывшего секретаря и её близкой подруги. Я слегка перегнул палку. На самом деле.
– Ого, да ты в это веришь! Быстро же она влезла к тебе в голову!
– Причём тут она?! У меня и свои мозги есть. И я не царь всея Руси, чтобы за слова холопов казнить, – усмехнулся я. – Вроде как Рюриковичи в роду не затесались. Одни только отцы коммунистической партии.
Отец прошёлся из угла в угол и сел в кресло, в котором ещё недавно восседал снежный человек Маню. Барокко отцу реально подходило больше, да вот только веселее было с йети, он меня с полуслова понял… Чёрт, будто не утром было, а в прошлом веке.
Отец закинул ногу на ногу и воззрился на меня, как на полудурка:
– Глупости, говоришь? Михаил, ты реально считаешь, что женщина, знающая в совершенстве два языка; участвующая ещё совсем недавно пусть и в качестве переводчика в переговорах министерства обороны, при продаже акций Вертолётного завода, на медицинских конференциях со спец.уклоном, может быть дурой?
– Речь не об…
– Об этом, – перебил он. – Именно! Я навёл справки. Потому что сразу понял: дело тут не чисто. Виктория Алексеевна Иванова только с виду девочка-припевочка, глаза голубые, честные. Именно таким и не стоит доверять, потому что проще знать, с кем имеешь дело, когда сразу видишь рацио во взгляде. А не с хитростью, тщательно замаскированной под невинность. Ей даже спецслужбы интересовались. Уж больно хороша!
Я покачал головой и, опершись бедрами о стол, скрестил руки на груди. На старости лет отца реально подловила паранойя. Но было неприятно, словно его несло в вонючее болото, и меня заодно потоком прихватило. Выпрыгнуть бы, да тянет, словно якорем на дно, родственная связь.
Отец всё и всех, и Вику в том числе, видит через грязные очки. Нет, у него, конечно, интуиция в бизнесе всегда была первоклассной, а локти такие, что не протолкнёшься. Но ведь речь не о бизнесе!
– А знаешь ли ты, Михаил, что, скажем, одну компанию назад, да-да, ты читал в её резюме, Виктория Иванова была личным переводчиком генерального директора, американца, и все бывшие коллеги, кого опросили мои люди, заявили в один голос – она явно была любовницей своего начальника. Хоть ему и было под шестьдесят на тот момент.
– Бред какой! Это совсем не о Вике! – вспыхнул я, а в сердце что-то скребануло.
– А ты книжку её почитай в сети. Не пожалей сто тридцать девять рублей. Псевдоним Мадлен Аржантэ. Тэги «властный герой, служебный роман, начальник и подчинённая», по канону. Талантливо, кстати, написано. Только, – отец сделал паузу и посмотрел на меня так, что вспомнился Викин «удав». Всегда холодею от его взгляда, а оказывается, и сам такой же… Как это правильно назвать: парадокс или ирония судьбы? Или то, что «бревно в глазу»? Интересно, раньше не замечал.
Отец продолжил:
– В её книге полностью, документально описана та самая фирма. Реализм на основе реальных событий. От первого лица. Кто, как и с кем. Всё узнаешь. Горячо, красиво. Так, пару фамилий изменила на всякий случай и возраст главного героя – кто же про дедка читать будет? Но ты почитай, как секретарш соблазнять. Тебе полезно будет.
Кажется, я покраснел, а ладони стали влажными и скользкими какими-то.
– Вот и про тебя, идиота, она напишет, – собрался добить меня отец. – Наверняка тоже талантливо. Кстати, можешь, сам проверить: американский дедок собирался на неё квартиру переписать в Нью-Йорке, но вовремя обнаружил, что Виктория спит с каким-то кришнаитом. Дедок обиделся, говорят. Уехал из России.
– А кришнаит? – вырвалось у меня.
– Кришнаит переселился в Нью-Йорк. Не удивлюсь, если и Виктория туда метит. Судя по её гугл-сёрфингу, летом просматривала квартиры на Манхэттене. Не дешёвые. Но, видимо, не хватило средств, а тут ты подвернулся: сынок олигарха при деньгах. И дебил.
Мне хотелось зажать уши. Жесть какая! Я зло усмехнулся и громко три раза хлопнул в ладоши:
– Какую однако грандиозную работу ты проделал, браво! Не зря платишь своим ищейкам.
– А ты зря паясничаешь, – поджал губы отец. – Из-за ерунды я бы не стал подрываться и лететь в Париж. Ты – мой сын. И моя главная инвестиция.
Мне вспомнилась Викина песня про то где, простите за мой французский, «идите вы нахрен со своими лимузинами, отелями и прочей лабудой». Сейчас реально хотелось встать с ней рядом на сцену и подпеть. И маракасами побрынчать для эффекта.
А вообще, конечно, было отвратительно до желудочных колик. И про брата её вспомнилось. Неплохой, кстати, парень, мне понравился. Но сразу стало ещё паршивее: у кого-то в семье чайные церемонии для успокоения проводят, а у кого-то разбор полётов с отчётом по прибылям и убыткам. Интересно, кому больше повезло?
Я выпрямился и сказал:
– Вот и не стоило лететь. Я сказал, что женюсь на ней, значит, женюсь. Решение принято. И тут не заседание совета директоров, а моя личная жизнь.
Отец недобро посмотрел на меня:
– Ты сам потом пожалеешь об этом, когда она оставит тебя без штанов.
– Сам решил, сам и пожалею. Или нет. Что скорее всего. Не ты ли меня учил ответственности за поступки и решения?
Отец встал и одёрнул пиджак.
– Упёртый, как баран.
– Я Овен, – ухмыльнулся я. – Мне по гороскопу положено.
– Баран и есть, – процедил отец. – Эмоции и бизнес не совместимы.
– Ну да, – я снова заговорил Викиными словами, – лучше быть железным биороботом. Тебе это сильно помогло в жизни? Только речь не о бизнесе, и не о деньгах. Или тебе это не понятно?
Отец покраснел и стал похожим на быка, вот-вот наклонит голову и помчится на меня – вспарывать рогами живот. Жутко. Знакомо. С таким же видом он пытался выпихнуть меня в Гарвард, когда я просто хотел в МАИ. Меня и штатовский спортинтернат запарил донельзя. Зато понял про эмигрантов и их нытье про ностальгию. Сам чуть не взвыл. В споре с отцом за университет я победил, так что и сейчас я расправил плечи и засунул руки в карманы.
– Моя личная жизнь касается только меня.
– Ну, а деньги – нет, – ответил отец. – Я не шутил про инвестицию. Имей в виду, Михаил, в день, когда ты женишься на Виктории Ивановой, банк «Роспромфинанс-инвест» потребует единовременно и в срочном порядке вернуть займ и вложенные деньги. Надеюсь, ты помнишь, по кредитному договору, если компания не способна вернуть деньги по требованию банка, её активы будут изъяты через суд и переданы кредитору. То есть мне. Выбирай теперь, за что нести ответственность.
Ледяная капля пота скатилась у меня между лопатками, я стиснул челюсти.
– Ты не сделаешь этого!
– Сделаю. Завод твой только на бумажке. Но миром правят деньги, а ты об этом забыл. В твоём заводе мои деньги. И если тебя это не устраивает, можешь искать себе работу. Или роман напиши на пару с Викторией: «Как я просрал бизнес и все перспективы». В тэги добавь «кретин и юмор».
– Так и сделаю, – сказал я, почти физически ощущая, как меня вновь закрывает обычная броня. Вика её сняла легко и почти безболезненно – поцелуями. Но зря. Без неё не выжить. Не в моём мире – тут живьём кожу сдерут, даже родной отец.
Он встал и пошёл к дверям. У порога обернулся:
– Думай, Михаил, думай. Если ещё осталось чем.
* * *
– Шамони Мон-Блан – это шикарно, незабываемо! – причмокивал Маню. – И ехать всего шесть часов. Если мы загрузимся в авто через час, вечером уже будем там: пить белое вино и наслаждаться снегом. Вика, ты видела снег в Шамони?! А горы, о Мон Дьё, какие там горы!
– Поехали, Викуль, развеешься, – улыбнулась Даха, – ты ведь официально уже не работаешь, можно оторваться! Тебе будет с нами хорошо.
Они поцеловались, милые и смешные, как голубки. Точнее счастливый, всклокоченный индокур и воробышек.
– Спасибо, но я не могу сразу согласиться, – сказала я, – вот придёт Миша, тогда и решу.
– Да-да, Миаил, – кивнул Маню.
– О нет! – вытаращилась на нас Даха с натуральным ужасом. – Вы предлагаете мне провести медовый месяц с Михаилом?! За что?!
– А что, чувак как чувак, – примирительно приобнял её Маню. – Мне понравился.
– До того, как ты его пришиб? Или после? – не успокаивалась Даха. – Если б я ему заехала, мне б тоже, возможно, понравилось. Ой, извини, Викуль… Вырвалось…. Хотя нет, это же ужас!!! Я не смогу…
И что ей скажешь?
Если бы мне предложили в первую неделю работы с Мишей отдыхать, я бы, наверное, тоже предпочла тихо собирать опавшие листья граблями в мамином саду или дома сидеть, с котом.
Маню обнял Даху покрепче и с хитрым видом увлёк в спальню. Подмигнул мне у двери. Пошёл ставить вопрос ребром? Правильное место!
Что и говорить, Маню, кажется, самый классный на свете француз, пусть и совсем не красавчик с картофельным, красноватым носом и торчащими во все стороны отросшими соломенными волосами. Лёгкая зависть коснулась моего сердца: жаль, что Миша не такой же раскованный и весёлый. Зато красивый. И мой. Очень надеюсь, что мой! Хотя было немного боязно: всё так быстро и неожиданно развивается! Как бы не проснуться где-нибудь на работе, хлопая глазами на отчёт в мониторе и слушая рёв удава по громкой связи!
Я тут же себя отругала, вспоминая бесподобные Мишины глаза и целый мир, который он открывал передо мной – сложный мир, но реальный. Стыдно стало. Он бы не рассказывал о себе, если бы не хотел, чтобы я узнала его лучше. Не для недельного же отпуска! И о любви сказать, по-моему, такому интроверту, как Миша, было сложно. Но ведь он сказал! А розы?! Такой букетище мне ни один мужчина не дарил! Даже романтичный Володя до того, как ему всё в России надоело, и он решил, что йога в Нью-Йорке быстрее приведёт к просветлению, чем скручивание в асаны в Ростове-на-Дону. Впрочем, у Володи и денег-то никогда не было, только светлый взгляд и мысли о возвышенном, не мешающие ему периодически обносить чужие клумбы ради красивого жеста и осыпания меня розовыми лепестками в постель.
Я подошла к окну и, глядя, как плавно слетает с клёна жёлтый лист, подумала о том, что Мише было бы хорошо в горах, он же любит лыжи. Да и уверена, давно не отдыхал. Всё в моём сердце пело о нём. Старинные часы с фривольными амурчиками по бокам отсчитывали время, Миши всё не было. Долго. А Даха с Маню, похоже, скоро познакомятся с соседями снизу, так ходила ходуном их кровать. Неловко даже.
Я взяла сумочку, телефон в руку. Увы, от Миши не было ни звонков, ни сообщений. Он может заработаться, я знаю. Ладно, пойду пройдусь по улочке, подышу ещё Парижем.
Я вышла на площадку и столкнулась с Мишей. Он стоял перед дверью, как памятник. И нет, это был не Миша, передо мной высился холодный, закрытый на двести замков удав. С прямой спиной, будто кол проглотил.
– Виктория? Хорошо, что это ты! – сказал он таким стальным голосом, что у меня мурашки по спине пробежали. От ужаса.
– Миша, что-то случилось?! – я тронула его за руку.
– Всё в порядке, – отчеканил биоробот. – Пройдёмся.
Да как же в порядке?! – захотелось крикнуть мне, а сердце провалилось в живот. Он, что ли, попал по дороге в руки маньяка-компьютерщика, который все человеческие настройки снёс? И память стёр? Так-так, это никуда не годится!
Ум подал сигналы SOS. Вдруг я, и правда, плаваю в иллюзиях? Но сердце из живота категорично простучало: нет! Даха была права только в одном: так сразу легко не будет, привычки за день не меняются, его трудная работа тоже никуда не делась, и проблемы. Вдруг на заводе катастрофа какая-то? Видя практически неживое лицо Миши, мой мозг отчаянно работал, ища варианты, что могло произойти и что делать. Как его вернуть в нормальное состояние? Ах да, удава выбивает из брони удивление, сейчас я… Что бы такое?
– Миша, – радостно воскликнула я. – Мы едем в горы!
– Рад за вас, – ответил он ещё холоднее.
– И ты едешь! – улыбнулась я. – Ты же в отпуске. Тут рядом, как от Ростова до Краснодара. Хотя бы два с половиной дня до пятницы можно попутешествовать. Маню говорит, что снег ранний в Шамони, и трассы открыты! А ты обещал меня научить кататься.
– Да, – без эмоций буркнул удав. – Я держу обещания. Идём.
– Куда?
– Не здесь.
В сердце скребануло. Нет, я так не могу.
– Миша, что не здесь? Объясни, пожалуйста, а то я никуда не пойду, – склонила я голову, не зная, как его растормошить и начиная волноваться до холода в пятках.
Он взглянул на меня тяжёлым взглядом, способным раздавить, словно гусеничный танк. У меня пересохло во рту. Я подумала, что он хочет сказать мне: «Прости, я ошибся. Поспешил. Нам нужно расстаться» или ещё хуже, но точнее: «Я понял, что ты – та ещё стерва. Прощай»… Где-то в середине груди зародился комок слёз и били набатом колокола, как в Нотр-Даме, но я ещё улыбалась, ожидая его слов. В конце концов, меня уже столько раз бросали. Почему это так больно каждый раз, словно в первый? Что во мне не так?! Захотелось завопить иссуплённо: «Миша, что ты делаешь?!»
И вдруг он произнёс:
– Хорошо. Хочешь здесь, пусть будет здесь, – и упал передо мной на одно колено. Поднял на меня глаза, напряжённые донельзя, и протянул руку: – Виктория, ты станешь моей женой?
Что?!
* * *
Как бы можно было радоваться… Не получилось. Наверное, Дракула, протягивая руку из свежей могилы и предлагая: «Давай поспим вечно», выглядел бы живее. Мишу, что, заставили? Наследство иначе не получит? В голове промелькнули дурацкие сюжеты из фильмов типа «Последнее желание», «Приказано женить»… Или на переговорах нужно быть обязательно женатым?..
У меня пересохло во рту, язык прилип к нёбу, а руки задрожали. Прямо как в хоку Мацуо Басё: «Хочу отыскать слова, но сердце моё сжимается…» И моё сжалось, потому что с любовью хотело ответить: «Нет!» Но тут же в панике закружили мысли.
Он обидится и уйдёт, и больше не вернётся. Ведь я хочу быть с ним! А если «Да», то на нашей свадьбе вместо Мендельсона сыграют траурный марш? Может, он такой и есть, настоящий? А то всё было мимолётной блажью? Нет, нежность не была фальшивой, я видела. Что случилось сейчас? Переволновался?
Я глотнула воздуха, он застрял где-то в середине груди, наткнувшись на ком.
А мне никогда раньше не делали предложение… Боже…
Миша смотрел на меня и ждал, правда с тем же видом, с каким требовал презентацию сделать к утру. А если не сделаю, голову снесёт. Нет, он не любит меня. Холодом веет… Но ведь я люблю! И как же… Почему?… Готова ли я к этому? Замуж – это не в кафе сходить, пирожных наесться. Я не хочу быть завсегдатаем в ЗАГСе, как мои родители: «Давненько вы у нас не женились». Я хочу, чтобы навсегда! С единственным! Мишенька, Миша, ну улыбнись же хоть краешком губ, оттай хоть на вздох!
Меня раздирало пополам «Да» и «Нет». По виду Миши было ясно: «Я подумаю» он не примет, будет давить, как каток. Или чёрное, или белое. Сразу. Иначе расплющит инь и янь до состояния гранитной крошки. Мамочки! А я не могу ответить…
Сердце моё сжалось ещё сильнее, так что вздохнуть не получилось. Голова закружилась, ноги вдруг стали ватными. Пол почему-то поплыл и начал быстро приближаться.
Откуда-то глухо, издалека, будто из колодца Миша крикнул:
– Вика!
Ожил? – кольнуло в сердце, и я попыталась вынырнуть из темноты, которая меня затягивала. Не успела. Свет над головой схлопнулся. И всё выключилось.
* * *
Бу-бу-бу… Соседи ругаются? У меня за стенкой тетя Валя и дядя Сеня устраивают скандалы с боем посуды каждое воскресенье, начиная с семи утра. Вместо перфоратора. Старая добрая традиция. Можно даже будильник не ставить, если куда-то вставать. А если надо выспаться в выходной, на тумбочке беруши всегда заготовлены. Стоп, а почему у соседки Дахин голос? Неприятно повизгивающий.
– Я так и знала, что вы её доведёте! Так и знала!
Что-то хлопнуло, словно газетой муху убили. Откуда мухи в ноябре?
– Cherie, mon tresor, calme-toi1… – как-то ласково для дяди Сени и почему-то по-французски.
У тёти Вали завёлся любовник-француз?!
От нелепости предположения я проснулась.
– Не буду я кальме, сам успокойся! – ответила Даха. – As-tu le chlorure d'ammonium?2
– Non, pourquoi? C'est pas donc le laboratoire chimique3…
– Вот дерьмо! Ничего у вас, французов нет! – снова Даха, и ещё яростнее: – Сколько я вас, нет, тебя терпела!!! За себя я ладно, потерплю и перетеплю! А за Вику! За Вику я тебе! – Снова хлопок по мухе. – Что ты с ней сделал, изверг?! – Опять хлопок. – Признавайся!
И опешившее, мужским голосом:
– Предложение.
– Что?! – уже потише. Мухи, видимо, кончились.
– Замуж.
Миша! – ахнула я про себя, мгновенно вспомнив всё, что произошло, и с усилием воли распахнула веки.
– Вика! Очнулась! – кто-то сжал горячими пальцам мою ладонь. – Вика, ты как?!
Надо мной склонилось живое, взволнованное лицо Миши. Не удава. Радость какая.
– Мишенька, – неловко улыбнулась я. – Извини, что-то мне нехорошо стало.
– Прости меня, – выдохнул он. – Я не ожидал, что ты… так воспримешь…
Его решительно подвинули, и в поле зрения появилась всклокоченная, раскрасневшаяся и весьма боевая Даха с влажным полотенцем в руках. Где-то над ней образовалась косматая голова Маню. Кажется, я лежу на диване в его гостиной. Точно, вот и часы с амурчиками над камином. И бронзовая люстра в стиле ампир. И занавески из Икеи, жёлтенькие. Встретившись со мной взглядом, Даха расцвела заботливой улыбкой:
– Девочка моя, как ты? Ничего не болит? Головка? Сердечко? Водички хочешь?
Я попыталась сесть. Качнулась, по всему телу разлилась слабость. Миша тут же подставил мне руку под спину, вместо подушки. Тёплый, любимый. Его голова оказалась рядом. Так поцеловать захотелось. В висок. Или макушку. Да куда угодно.
– Хочу водички, – сказала я.
Миша подхватился, а я остановила его:
– Не уходи.
Даха удалилась, и Маню за ней хвостиком, с лёгкой укоризной прося ругаться на понятном ему языке.
– Вика, – проговорил Миша, прижимая мою руку к себе, и скользя встревоженным взглядом по моему лицу. – У тебя правда ничего не болит?
– Нет, – я качнула головой.
– Отчего же ты… Может, надо врача? – бормотал он. – Так же просто не бывают обмороки…
– Скажи мне Миша, – посмотрела я ему прямо в глаза. Хотелось искренне, но, кажется, получилось жалостно, потому что сердце снова сжалось. – Только правду, хорошо? Скажи, что случилось? Ты пришёл такой… такой… как на работе, когда хочешь убить кого-то…
– Удав? – догадался он, покраснел.
– Извини. Это, наверное, обидно, – вздохнула я. – Я просто должна знать, я чувствую: что-то изменилось. Серьёзное. Скажи мне всё, пожалуйста. Как есть.
Миша отвёл глаза, помолчал немного, потом вскинул их на меня:
– Твоё решение по поводу… моего вопроса изменится, если ты узнаешь, что, возможно, скоро я не буду богат?
– А при чём тут это? – удивилась я.
Даха вернулась в гостиную со стаканом воды, но догадалась притормозить. Шагнула обратно в кухню. Миша опустил голову. Выдохнул громко, словно решаясь.
– Отец против наших отношений. Он может отобрать компанию, если мы поженимся.
Я подскочила, забыв про слабость. Заглянула ему в глаза.
– Погоди, как отобрать?! А ты? Ты же живёшь компанией! Ты же столько в неё вложил!
Он пожал плечами обречённо.
– Официально его банк может затребовать срочный возврат кредита. И тогда я банкрот.
– Боже… Как же так можно?… Но послушай, я не понимаю тогда. ты же наоборот, пришел с вопросом о свадьбе?! – одно с другим у меня в голове не склеилось. – Зачем?
Миша обнял меня за плечи.
– Просто если я решил, значит, я решил. И никто мне не указ. Я всегда решаю сам. С компанией выкручусь как-нибудь. Придумаю. Пока она моя. – Его глаза были огромными, как два зелёных моря, живыми, настоящими, и казалось, за его чёрными зрачками продолжалась я сама. – А ты мне нужна. Это я точно знаю.
Моё сердце запело от его слов, и в комнате посветлело, будто среди ноябрьских туч пробилось в комнату солнце. Захотелось наизнанку вывернуться, лишь бы Мише тоже было хорошо, а ещё стало понятно: он был так напряжён, потому что не со мной пришёл воевать, а с собой, с собственными проблемами и жестоким запретом на счастье.
Мой герой! Как хорошо, что я не ответила «нет»!
– Мишенька, но ведь мы можем и не жениться, можем просто быть вместе, – сказала я. – Главное, с тобой! Сердцу не важен штамп в паспорте.
– А мне важен, – упрямо ответил он.
– Мишенька, – только и могла вымолвить я. Воздуха стало много-много, свежего, прозрачного, или это было что-то другое, от чего дышалось широко, а во рту появилась пьянящая сладость. – Я тебя люблю!
И он, наконец, улыбнулся и тоже вдохнул полной грудью.
– Я хочу, очень хочу быть с тобой! – воскликнула я. – Но, правда, давай не торопиться, чтобы наша любовь не стала быстрой, как растворимый кофе. Вдруг я храплю или буду бесить тебя своими экзальтированными штучками, родственниками, яркими нарядами?
– Нет, не будешь, – мотнул он головой. – Я знаю, я решил.
– Из-за отца? – острожно спросила я.
– Нет. Давно. Будь такой, какая ты есть. В тебе есть всё, чего мне не хватает. Даже согласно законам физики мы должны быть вместе. Если ты хочешь…
Счастье залило меня светлой волной. В каждой клеточке оно засветилось новогодними огоньками, и я сказала:
– Да.
– Что да? – распахнул глаза Миша.
– Я буду твоей женой.
И он меня поцеловал. Нежно, горячо, по-настоящему.
Откуда-то из дверей кухни послышалось задумчиво-ворчливое Дахино:
– А что банк, подумаешь банк. Надо попробовать перекредитоваться… И желательно не в России, да, Маню?
– Qu'est-ce que tu dis, mon tresor4?
1Дорогая, сокровище моё, успокойся! (фр.)
2У тебя есть нашатырь? (фр.)
3Нет, почему ты спрашиваешь? Это же не химическая лаборатория… (фр.)
4Что ты говоришь, моё сокровище? (фр.)