Глава 7 · Вопросы

Шли дни, и жизнь дома на Зеленой Аллее постепенно приспособилась к новому порядку. Я все меньше ощущала себя гувернанткой и все больше — членом семьи, как в день переезда назвал меня Джеймс. То же, полагаю, чувствовала и миссис Уилсон. Горничная Мэри, узнав о переменах, замкнулась в себе. От ее злых взглядов, бросаемых исподлобья, мне иногда становилось не по себе. Я как-то поделилась своими опасениями по этому поводу с кухаркой, на что она махнула рукой, посоветовав не обращать внимания: «Да она, мисс Робертс, просто виды на хозяина имела». И пояснила в ответ на мое изумление: «Ну понятно, что не рассчитывала замуж, но все-таки хотелось ее местечка потеплее. Она-то думала, раз он проклятый, то будет не сильно разборчив. Но ошибочка вышла у нее с мистером Брикманом. Не бойтесь, она вам ничего не сделает. Я присмотрю».

Мы с миссис Уилсон обе теперь составляли компанию за столом Генри и его отцу, а частенько к нам присоединялся за ужином и старший брат хозяина дома. Я думаю, ему было скучно одному в его холостяцком жилище. Он как-то обмолвился, что снимает апартаменты в престижном районе центра и из слуг у него только приходящая горничная. Если Джеймс не проводил вечер на Зеленой Аллее, он шел в ресторан или в гости к кому-то из многочисленных знакомых, о которых он иногда рассказывал с довольно безжалостной иронией. Однажды он подробно описывал какой-то бал, на котором ему довелось побывать, и я искренне порадовалась, что доступ в высшее общество, где Джеймс, видимо, пользовался популярностью, был для меня закрыт. Я как-то спросила его: «Зачем вы посещаете подобные мероприятия, если вам так не нравятся их участники?» Он пожал плечами и ответил: «Убиваю время». Эдриан же светской жизнью просто не интересовался.

Джеймс по-прежнему делал вид, что ухаживает за мной, поддразнивая и отвешивая комплименты, но его энтузиазм немного угас. Возможно, потому что он чувствовал раздражение брата из-за реверансов в мою сторону, а возможно, потому что не находил отклика у меня. Впрочем, Эдриан больше не вмешивался и не делал замечаний брату, предпочитая наблюдать со стороны. Кажется, он хотел посмотреть, куда этот флирт зайдет.

Тем не менее, Джеймс продолжал, поддразнивая меня, заполнять дом цветами. Как-то он сказал, смеясь:

— Мисс Теодора, вы окружаете себя растениями прямо как виталисты. В их жилищах во все времена зеленый был главным цветом интерьера.

— Мистер Джеймс, — оскорбленно ответила я, — маги жизни забирают жизнь у растений, а я им ее даю. Цветы — это мои друзья.

— А как же обитатели этого дома? — спросил меня он, заглядывая в глаза. — Они не стали вам друзьями?

— Обитатели? — я задумчиво посмотрела на него. — Генри — определенно.

Он потрепал меня по плечу, как ребенка, и не ответил.

Эдриан начал занятия музыкой с Генри. Счастью моего воспитанника не было предела. Когда у нас не гостил Джеймс, отец с сыном занимались во второй гостевой комнате, где все еще стояло фортепиано. Я часто подслушивала через стенку, стесняясь напроситься присутствовать. Однажды вечером Генри предложил мне сам.

Он разучивал с отцом известную детскую песенку. Мелодия была веселой и простой, и у мальчика уже отлично получалось. Я была ужасно рада, что когда-то решилась заговорить об этих занятиях с Эдрианом. Тем более, что тот был прекрасным учителем.

Когда Генри устал, его отец вдруг поднял на меня глаза и спросил:

— Хотите, я что-нибудь вам исполню?

— Конечно, — согласилась я.

Его пальцы осторожно прикоснулись к клавишам. Он помедлил, будто чего-то боясь, а потом вздохнул и заскользил руками по инструменту. Тихие, едва слышные звуки постепенно становились все громче, звучали все чаще, и вот пальцы уже порхают над черно-белыми клавишами, как крылья бабочки, извлекая мелодию. Эдриан закрыл глаза. Сдержанный мужчина с усталым взглядом исчез. Казалось, его лицо осветилось внутренним светом, стало мягче, моложе и живее. Его музыка говорила о чем-то далеком и прекрасном — может быть, о любви, или о надежде, или о счастье, которое делает человека чище и лучше. «О чем он сейчас вспоминает?» — подумала я, невольно любуясь. Мелодия, которую играл этот человек, вдруг разбудила в душе что-то, погребенное глубоко внутри под гнетом воспитания и благоразумия.

Эдриан закончил и посмотрел на меня, спрашивая мнение глазами.

— Вы прекрасно играете, мистер Эдриан, — произнесла я дрогнувшим голосом. — У вас талант.

— Хотите, сыграем в четыре руки? — предложил он.

— Ваше предложение очень великодушно. Но я плохо играю, — я покачала головой. — Поэтому хорошо понимаю, как играете вы. Благодарю за удовольствие.

Я склонила голову, и сославшись на обещание миссис Уилсон составить ей компанию, сбежала вниз.

Наши занятия с Генри проходили в обычном режиме. В распорядке будней появилось только одно заметное изменение: привычные прогулки в парке уступили место ежедневным прогулкам в саду. Эдриан считал, что нам не стоит ходить по улицам без сопровождения. Я же спорила с ним, доказывая, что маленький светловолосый мальчик отпугнет любых недоброжелателей. Но переубедить отца Генри мне пока не удавалось.

Уже дважды с момента моего переезда Эдриан и Генри уезжали в субботу с ночевкой к бабушке мальчика, по пути завозя меня в Тихий переулок — радовать отца и решать хозяйственные вопросы. А пару раз мы ходили гулять втроем: Генри шествовал посередине между мной и Эдрианом, счастливый от общества двух близких ему людей.

Вечера мы обычно проводили, сидя в гостиной. Даже миссис Уилсон иногда к нам присоединялась, хотя чаще она уходила в сад, благо вечера еще были светлыми. Иногда я смотрела, как отец и сын играют в шахматы, а иногда усталый Эдриан молча сидел, глядя, как играем мы с Генри и я неизменно проигрываю мальчику, а он улыбается, довольный своим победами.

Не только Генри, но и его отец любил, когда я читаю вслух. Они слушали меня с одинаковым вниманием. В такие моменты я часто ловила на себе задумчивый взгляд Эдриана. Наверное, он вспоминал о жене, представляя, что это она могла бы сейчас читать его сыну.

Все чаще я присутствовала на музыкальных занятиях, в конце которых, устав разучивать гаммы, Генри уступал отцу инструмент. Тогда Эдриан играл нам обоим, превращаясь в другого человека и вызывая смутные чувства, о которых я старалась не думать. Занятия артефакторикой с Джеймсом я тоже посещала. Они были интересны, но, в отличие от музыкальных, не трогали моего сердца.

Правда, на хозяина дома мы с мальчиком могли рассчитывать только тогда, когда у Эдриана были «хорошие» дни, как мы называли их с Генри. Бывали и «плохие». В такие он приходил с работы особенно уставшим, отказывался от ужина, садился в гостиной, закрывал глаза и сидел молча. До того, как я переехала на Зеленую Аллею, я не понимала, насколько часто происходит подобное. А возможно, «плохие» дни просто теперь наступали чаще.

Как-то вечером я не выдержала и прервала его уединение.

— Можно я спрошу, мистер Эдриан? — осторожно произнесла я, опускаясь в соседнее кресло.

— Если я не разрешу, вы не спросите? — ответил он едва слышно.

— Все равно спрошу, просто мне будет еще более неловко.

— Что вы хотите узнать?

— Миссис Уилсон говорила, что вы ездили к виталистам на север.

Он открыл глаза и с усилием поднял голову.

— Мне не очень хочется вспоминать об этом.

— И все же. Что вам сказали маги жизни?

Эдриан вздохнул:

— Что они не хотят помогать и не станут этого делать, но даже если бы захотели, это было бы очень сложно.

— Почему и насколько сложно?

— Виталистка, которая искалечила меня и Генри, оставила в наших аурах прорехи, через которые уходит жизненная сила. Эти прорехи устранить непросто. Вы представляете себе, как выглядит человеческая аура?

— Да, но лучше объясните еще раз.

— Аура имеет оболочку, которая состоит из нитей жизненной силы, сплетенных в сложный узор. Прореха образуется, когда нити рвутся. В нашем случае это произошло оттого, что виталистка, как бы приклеившаяся к нам для вытягивания жизненной силы, умирая, потянула с собой в посмертие часть оболочки наших аур. Соединить оборванные концы нитей друг с другом невозможно. Но виталист может сшить края своими нитями, которые он совьет, преобразуя свою магию. Создавать такие нити сложно, но возможно — большинство магов жизни на это способны. Гораздо труднее использовать нити по назначению. Представьте, что вам нужно залатать дырку на подоле платья. Одной рукой вы соединяете ее края, а второй шьете. У виталиста нет рук — есть только поток силы, который нужно мысленно разделить на две части, заставив каждую выполнять свою роль: одну — соединять, вторую — вить нити и шить. Проводить такие манипуляции могут уже немногие. И самое сложное — зашив дыру, завязать тугой, но аккуратный узел, не оборвав при этом созданную нить раньше, чем нужно, и не стянув края сверх необходимого, чтобы не появились складки на ауре. Ведь любые неровности оболочки — это в последующем болезни и недомогания для того, чью ауру восстанавливали. На все это нужны огромный опыт или врожденный талант, с которым рождаются единицы. Кроме того, это чрезвычайно трудоемко, потому что требует длительной концентрации и огромного резерва, из которого будут формироваться новые нити ауры.

— Я понимаю, мистер Эдриан. При этом нельзя зашить часть дыры, даже завязав узел, — оставшаяся часть прорехи с большой вероятностью быстро увеличится из-за того, что на нее будет приходиться повышенная нагрузка, или порвется узел в линии перехода, которая будет слабым местом.

— Сразу видно опытную швею, — слабо улыбнулся он. — При этом прореха в ауре Генри гораздо меньше, чем в моей. Сильный виталист при большем желании мог бы ему помочь. Два слабых — нет, потому что возник бы конфликт жизненных сил.

— Я слышала о случаях, — осторожно заметила я, — когда два виталиста объединялись цепочкой. Один вливал свою силу в другого, а этот другой преобразовывал, усваивал силу и вливал в третьего. Это позволяет избежать конфликта сил.

— Я тоже читал об этом, мисс Теодора, но это само по себе сложно и доступно, насколько я знаю, только родственникам.

— Значит, помочь Генри — реально, — подвела итог я. — А вам?

— Мне — нет.

Я замолчала, глядя в сторону.

— Вы опять меня жалеете? Не надо. Я пытаюсь не терять надежду. Возможно, что-то изменится в будущем, и я до этого доживу. Надеюсь, хотя бы удастся помочь Генри.

Он через силу улыбнулся:

— Давайте поговорим о чем-нибудь хорошем. Например, о Джеймсе.

— О Джеймсе? — удивилась я, с трудом пытаясь переключиться. — Что хорошего в Джеймсе?

Эдриан посмотрел на меня внимательно.

Я вдруг вспомнила:

— Точно! Я как раз хотела сказать вам новость.

— Какую? — подобрался он.

— Ваш брат нашел нам кота!

— Какого кота? — опешил Эдриан. Вероятно, разговора о животных он ожидал меньше всего.

— Кота, — покивала я. — Мы же говорили с вами. Вы обещали подумать на счет желания Генри.

— Я еще не успел, — повинился он.

— У вас было достаточно времени, — я укоризненно взглянула на него. — Мы с Генри решили, что молчание — знак согласия, и попросили мистера Джеймса найти нам питомца. Он был на этой неделе на Королевской выставке кошек. Как раз сейчас проходит в городе. И присмотрел нам животное: породистого короткошерстного котенка.

— Нам как раз не хватает забот о коте, мисс Теодора, — сказал Эдриан, — для полного счастья.

— Джеймс считает, что нужно внести оживление в этом дом. Я стараюсь.

— Вы уже нас всех оживили, — Эдриан внимательно посмотрел на меня. — Вы этого не поняли?

— Мне не с чем сравнивать, — смутилась я.

— И я очень рад, что вы с нами.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки.

— Я думаю, вы хотите уйти от темы, мистер Эдриан, — я погрозила ему пальцем. — Так мистер Джеймс принесет нам котенка?

Он вдруг от души рассмеялся, закрыв лицо рукой:

— Считайте, решение принято большинством голосов.

Я склонила голову, улыбнулась и вышла. Когда я уходила из гостиной, хозяин дома выглядел гораздо лучше, чем когда я вошла.

Над именем для маленького белого котенка велись ожесточенные споры.

— Я хочу назвать его Оливер, — говорил Генри. — Это же мой кот, я имею право. Кроме того, это имя похоже на имя моей мамы.

— Генри, — увещевал племянника Джеймс, — посмотри, какое это породистое животное. Давай назовем его, скажем, Арчибальд.

— Может быть, — предлагала я, — придумаем кличку попроще? Посмотрите, какого он цвета. Пусть будет Снежок. Или Туман, а, Генри?

Предмет спора сидел посреди гостиной и нюхал только что сделанную лужу.

— Мне кажется, — задумчиво протянул, глядя на него, Эдриан, направляя поток теплого воздуха на пол, чтобы его высушить, — стоит отказаться от вариантов, связанных с жидкостью. У этого кота и так нездоровые склонности.

В конце концов к нам подошла миссис Уилсон, заглянула котенку под хвост и сказала, довольно улыбаясь:

— Как здорово, мистер Брикман, что вы принесли девочку.

— Как — девочку? — ошарашенно спросил Джеймс. — Я вроде покупал мальчика.

Он достал прилагающиеся к котенку бумаги и, прочитав, согласился убито:

— Вы правы. Это девочка.

— Дядя Джеймс, — возмущению Генри не было предела, — зачем мне девочка? Мальчики могут дружить только с мальчишками!

Джеймс расхохотался:

— Генри, вот вырастешь — и узнаешь.

— Мистер Генри, — я с укором посмотрела на мальчика, — разве мы с вами — не друзья? А я ведь точно не мальчик.

Генри подумал.

— Ладно, — со вздохом сказал он. — Пусть будет девочка.

Новую обитательницу дома на Зеленой Аллее назвали Люси. Определенно, наша жизнь стала с ней веселее.

Тревоги у нас тоже были. Миссис Уилсон, которая в сопровождении Мэри выбиралась на рынок за покупками, тщательно спрятав под косынку волосы, по моей просьбе приносила газеты. Сообщения в них не могли меня радовать. Так, одна из заметок «Городского вестника» гласила:

«Со всех концов города нам поступают сообщения о мужчине с внешностью виталиста, подозреваемом в смерти последних трех жертв. Свидетели сообщают, что еще до гибели мистера Бэнкса его неоднократно видели в компании разных людей и в разных местах. В их числе: трактиры 'Старый двор», «Друзья Вудса», «Гостеприимный Баркли», центральный парк и даже Королевский театр. Один из жителей Станингема сообщил нам, что провел вечер с друзьями в компании подозреваемого. Тот был щедр на угощения, но ничего не говорил о себе и вообще по большей части вел себя скрытно и подозрительно. Хотя все участники того вечера сейчас живы, возможно, кому-то не так повезло. Может быть, жертв больше, чем нам известно сейчас, и тело какого-нибудь несчастного однажды выловят из реки в нескольких километрах от города.

Почему бездействует Дозор? Убийца гуляет у нас под носом, но до сих пор остается безнаказанным. Если люди, которые должны поддерживать порядок и справедливость в Станингеме, не справляются со своими задачами, возможно, нужно поискать им замену?'

— Почему вы не можете его найти? — как-то в пятницу вечером спросила я у Эдриана, когда мы в компании Джеймса коротали время до сна после ужина. — Если он постоянно появляется в городе? Да еще с такой приметной внешностью?

— Потому что он больше не появляется в городе, — покачал головой Эдриан. — Он вел активную жизнь до убийства Бэнкса, а потом затих и его не было видно вплоть до вечера, когда зарезали посетителей «Храброго медведя». Теперь он снова исчез.

— Как такое возможно? — спросила я. — Горожане бдят ежедневно и еженощно. Мимо них мышь не проскользнет, не то, что подозреваемый. Наверняка, в Дозор регулярно поступают сообщения о похожих людях.

— Вы правы, мисс Теодора. Нам регулярно сообщают о рыжеволосых мужчинах.

— И что? Они не подходят?

— Свидетели говорят, что они не похожи. Кроме того, другой цвет глаз: рядом с убитыми видели зеленоглазого. А еще у тех, на кого доносят, есть алиби.

— Созданное друзьями и родными? — скептически спросила я.

— Созданное разными людьми. Оно выглядит похожим на правду.

— Он мог покинуть город, — высказал догадку Джеймс.

— Или он уже вообще не способен его покинуть, — кивнул Эдриан.

— Но в таком случае есть кто-то еще, причастный к убийству, — задумчиво произнес Джеймс. — И это заставляет думать о том, что этого бедолагу просто использовали.

— Возможно, — заявила я решительно, высказывая давно терзавшие меня подозрения, — на самом деле убийца — не виталист.

Я повернулась к старшему из братьев:

— Вы ведь сами говорили мне об артефактах, меняющих цвет глаз. Которые используют женщины. Вряд ли кто-то из дам захотел бы себе зеленые глаза вместо карих, но ведь в принципе это возможно?

Джеймс медленно кивнул. Я продолжила:

— Про парик я вообще молчу. Что мешало возможному убийце изменить цвет глаз и волос и в таком виде разгуливать по городу? Любой житель Станингема при виде рыжего парня с зелеными глазами запомнит только цвет глаз и волос. И теперь, если ваш подозреваемый поменял внешность, даже если он пройдет под носом у стражи, та вряд ли обратит внимание, ведь главные приметы отсутствуют.

— Возможно, наоборот, — парировал Эдриан. — На самом деле, убийца — виталист. И он на самом деле рыжеволосый и зеленоглазый. Но теперь он ходит по городу под видом кареглазого брюнета или шатена, то есть с самой безобидной внешностью. И этот вариант гораздо вероятнее.

— Почему?

— Потому что найти рыжий парик и артефакты для зеленых глаз в Станингеме очень непросто.

Он был прав. Обычному человеку вряд ли придет в голову примерять внешность виталиста. Я немного подумала.

— Может быть, театральный реквизит? — спросила я.

Эдриан посмотрел на меня с уважением:

— Пожалуй, это стоит проверить. Мы узнаем, не пропадало ли что-то в театре. Мы думали о смене облика, но подобных предположений у нас не возникло.

А через несколько дней Эдриан поделился новостью: в театре провели ревизию и обнаружили пропажу рыжего длинноволосого женского парика и артефакта, меняющего цвет глаз. Вероятно, после смерти Харлоу убийца подстриг парик и потом использовал его для маскировки.

— Значит, убийца не виталист?

— Скажем, теперь это менее вероятно, мисс Робертс, — ответил Эдриан, глядя во окно гостиной. — Возможно, что он виталист с нестандартной внешностью, который хочет, чтобы искали мага жизни со стандартной.

— Нет, — покачала головой я. — Зачем бы виталисту привлекать внимание к магам своего вида? Любой из них будет инстинктивно отводить подозрение от виталистов. Они и так всегда будут главными подозреваемыми.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Эдриан.

— И что вы теперь будете делать? — спросил его брат.

— Мы ищем человека, похожего на описанного свидетелями, среди тех, кто может иметь отношение к театру. Постороннему человеку не так легко пробраться на склад и найти что-то в горе реквизита.

Эдриан отвернулся от окна и посмотрел прямо на нас.

— Я хотел кое-что обсудить с вами. Обоими.

Мы с Джеймсом переглянулись:

— Что именно? — спросил он.

— Возможно — не пугайтесь, это только возможно — среди сотрудников Дозора есть кто-то, связанный с убийствами. Я задаю коллегам и начальству неудобные вопросы. Если кто-то из них преступник, ему может не понравиться моя активность. И меня захотят устранить.

— Ты думаешь? — вскинулся Джеймс.

Эдриан пожал плечами:

— Я больше не могу отрицать такую возможность. И если вдруг однажды я не вернусь с работы, вы, мисс Теодора, должны найти способ сообщить Джеймсу. Как-нибудь, не волнуя Генри. Вы не маг, поэтому не сможете, как Генри, связаться с моим братом через зеркало. Поэтому я заказал магический оповещатель. Теперь он будет в нашем доме, и я покажу вам, как им пользоваться. Тебе, Джеймс, я отдам вторую часть артефакта. Пожалуйста, носи его с собой.

— Ты меня пугаешь, — нахмурился Джеймс.

— Да что за страшные приготовления? — удивилась я. — Почему вы думаете, что в Дозоре может быть преступник? Вам не кажется, что стоит рассказать нам, чтобы мы знали, чего бояться?

Братья переглянулись.

— Джеймс знает, — сказал Эдриан, посмотрев на меня.

— А я? Я — особа без здравого смысла, и мне говорить не стоит? — я ответила возмущенным взглядом, напоминая о брошенных когда-то в лицо словах.

Джеймс встал, прошелся по гостиной, провел рукой по спинке кресла, в котором сидел хозяин дома. Потом обратился к брату:

— Я думаю, стоит ей рассказать, Эдриан.

— Чтобы напугать девушку?

Джеймс усмехнулся:

— Нашу Теодору? Ты серьезно думаешь, что можешь ее напугать? Скорее, она изведется сейчас, не понимая, что происходит.

Эдриан молча и пристально смотрел на меня.

— Ладно, — в конце концов сказал он. — Сейчас мы пройдем в библиотеку, и я поставлю полог тишины. Приготовьтесь узнать тайну, мисс Теодора.