Без него
Наверное, я всегда знала, что не смогу его удержать.
«Такие, как он, не созданы для одной», - перед нашей свадьбой вздыхала мама. Слишком яркий. Слишком мужественный. Слишком... во всем. От поступков до дикой потребности быть первым и лучшим.
Но когда закрылась крышка чемодана, и он сказал последнее «Прости», меня не спасала никакая подготовка.
Страх непроглядным черным куполом опустился на голову.
Потерялась.
Неважно стало, с кем он был и как долго. Без разницы, сколько их было и любил ли хоть одну.
Гордость лопнула как струна на старой, отжившей свой век гитаре.
Вместо нее родились предательское «Я согласна» и хлипкое «Хорошо, давай попробуем начать все сначала».
Шептала и не верила.
Умоляла и растекалась солёными ручьями.
Обнимала и не чувствовала... ничего.
Лишь картинки перед глазами заставляли гореть изнутри.
Не с мужем! Обнаженным. В постели с другой.
Не с красивым женским лицом, искривленным от яркого оргазма!
А со стенами!
Белыми в коридоре. Синими в кабинете. Жемчужными в ванной.
Пустыми. Без его рубашек. Одинаково-скучных и неприлично-дорогих. Без его запаха. В ванной - мятного, зубной пасты. На кухне - перечного, любимого Табаско. В спальне - мускусного. Секса и тесных объятий перед сном.
Рушилось все без этих картинок.
Система координат теряла точки отсчёта. А за десять лет брака не осталось никаких запасных ориентиров. Выцвели за ненадобностью. Некому было подать сигнал «SOS».
Оставалось лишь падать. Безоглядно.
В объятия. Как на дно.
«Я без тебя не умею». - Испачканные слезами губы тянулись к упругим мужским губам.
«Ради наших стен. Ради первых поцелуев... тогда ещё горячих. Ради сотен черных ночей, когда спасались друг в друге от проблем и разочарований». - Сердце рвалось из груди... Навстречу.
«Я уже не стану лучше, чем она. Не сотру килограммы и морщины. Не потеряю голову от любви. И не вытравлю из памяти все твои слабости и страхи». - Мы сталкивались. Тянули вниз одежду. Сжимали и кусались в дикой спешке.
Он не лгал, что остаётся навсегда.
Я не врала себе о будущем.
Оба брали.
Быстро - у стены в коридоре.
Медленно - на диване в гостиной.
С диким истерическим смехом и бутербродами, приготовленными в четыре руки - на кухне.
Жёстко, мучительно, жадно, будто клеймя друг друга - в спальне.
Он не сдерживался.
Я отрывала у жизни самое последнее.
До синяков и потёртостей.
До засосов, на которые раньше было табу.
До усталости и дикой пустоты.
Как два обрывка чего-то целого. Картинки со сложным узором, где все переплеталось, сливалось и текло из одного в другое.
А потом случилась ночь.
Под одним одеялом оказались двое.
Я ждала, что будет неудобно. Что обида возьмёт свое и заставит отвернуться.
Ждала, что не усну рядом с... этим... теперь уже чужим.
Долго перестилала кровать. Чтобы на свежем. Чтобы как в броню закутаться в хрустящую прохладу.
Осторожно укладывалась. С самого края. Не касаясь.
Дышала через раз. Сдерживаясь, пряча волнение и от него, и от себя.
Но все магниты, запоры и крючки оказались сильнее. Связали нас в одно целое. Склеили руками, ногами и лбами.
Незаметно. Будто само собой. И без мыслей мы провалились в сон. Как в глубокий колодец. Оба. И лишь вздрагивали иногда, словно от кругов по воде...
А на рассвете, пока за окном стоял густой туман, он ушёл.
Оделся бесшумно. Вздохнул тяжело на ухо. И, не обжигая больше поцелуями, растаял в дымке.
* * *
Следом за его уходом медленно потянулись дни.
Сперва я держалась. Не жалея рук, стирала из квартиры следы нашей прошлой жизни. Драила все поверхности до блеска, до сорванных ногтей и сморщенных, как у старухи, пальцев.
Собирала в мусор общее. От фотографий до пестрых фигурок слонов, которых привезли когда-то из далёкой южной страны.
Потом искала покой в работе. Зашивалась в ней днями и неделями. Забыв о сне, о еде, тянула все больше. Никому не отказывала, ни с кем не спорила. Засиживалась перед бумагами до черноты перед глазами и грызущей боли под ребрами.
Как побитая собака пряталась от сочувствующих взглядов коллег и друзей. Высушивала себя изнутри. Вытравливала все живое и чувствующее.
Но через месяц с первым осенним дождем полились слёзы.
Вначале они затопили. Словно душа вышла из берегов, лилось стеной, без остановки. Я смотрела перед собой, как сквозь питерское дождливое окно.
Жила на ощупь. В завалах использованных салфеток. Среди мокрых после сна подушек.
В собственной осени.
Не помню, сколько дней и ночей. Не знаю: недели или месяцы.
Как птица, от каждого дуновения, срывалась на слезы. От любого воспоминания или случайно найденной безделушки - на солёный водопад.
Литрами выплескивала из себя боль и обиду, зависть и тоску, отчаяние и принятие.
Больше не пыталась быть сильной. Выбросила маску уверенной.
Будто после тяжелой болезни училась заново чувствовать вкусы и запахи. Куриного бульона. Осеннего парка. Ванильных сухариков. Лимона с сахаром. И сырости у залива.
Без разговоров, без чужих взглядов знакомилась сама с собой.
С виду женщина.
Временно без возраста.
У корней волос русая с проседью. У кончиков – совсем другая.
Когда-то нужная. Теперь... сама по себе. Без поводка и штампа. Без сучков и крючков. Не зацепиться ни за кого. Не удержаться. Цельная.
* * *
После окончания сезона слез, как новая пора года, пришло тихое одиночество.
Я больше не скулила по прошлому. Не оглядывалась по сторонам в хлипкой надежде увидеть Его. Не пряталась от коллег.
Они сами престали задавать вопросы. Вероятно, прочли по лицу, что в нашем слезливом сериале закончились все серии.
Вместо страха жизни без Него стала постепенно приучаться к жизни с собой.
Как безумная здоровалась по утрам с отражением в зеркале. Порой смеялась с того, какое оно неуклюже и странное.
Подстриглась. Перекрасила волосы. Выбросила на помойку все платья. Они всегда были дополнением к его рубашкам. Как аксессуар, декор для успешного мужчины.
Без него хотелось уюта. Удобных брюк, мягких кардиганов, легкой обуви без каблуков и ноющей боли под вечер.
Еще хотелось чая. Не кофе, как раньше. А только чая. Крепкого, с нотками бергамота. Цвета питерских вечеров под желтыми фонарями. Тех самых, когда сильнее всего чувствовалось, что больше никого нет... одна. Не женщина, а стопка перевернутых страниц со сломанной шариковой ручкой, которой больше ничего не напишешь.
Вписывать в свою жизнь другого мужчину не хотелось совсем. Все они проходили мимо, не затрагивая.
Не было сил барахтаться на поверхности в пустых разговорах. Не было желания отпирать засовы ради минутного тепла в одной постели.
«Так нельзя!» - возмущались вокруг.
«Ему хорошо, и ты тоже должна», - шептали сочувствующие.
«На одном свет клином не сошелся!» - вздыхали за спиной такие же шитые-перешитые.
Но я не слушала. Ни злых, ни добрых. Ни своих, ни чужих.
Вместо объятий куталась в теплые кофты. Вместо свиданий встречалась с собой. Искала духи, которые были похожи на меня. С ароматами липы и меда. Искала книги, в которых могла утонуть с головой. О простом и добром. Слушала музыку, пытаясь найти свою.
Знакомилась с той, кем стала за много лет с Ним и без Него.
Раньше не успевала. Откладывала в суете. Забывала.
Сейчас удивлялась.
Такая маленькая. Такая сильная. Яркая, хоть и в серой одежде. Живая. С Ним и без Него.
Почти здоровая.
И лишь в темноте под холодным одеялом накатывала тоска...
... по сильному плечу, рядом с которым так хорошо засыпалось,
... по поцелуями в тишине. Иногда жадным. Иногда ленивым. Но всегда правильным.
... по тихому сопению, которое вело за собой в мир Морфея лучше любого снотворного.
Тоска словно напоминала: "Ты живая. Болит - значит чувствуешь".
С этой лёгкой, ночной болью и жила. Разменивала дни и недели.
Двигалась привычными маршрутами.
Больше не умирала, не выла и не сожалела.
Кушала одиночество полной ложкой. И не давилась...
... пока однажды словно из неоткуда не появился он.
Не такой яркий, как муж. Худой. Потрёпанный жизнью. С редкой улыбкой, от которой щемило за грудиной. С жёсткой щетиной, к которой тянулись пальцы.
В свитерах под самое горло.
С лёгким запахом сигарет. И без единой пачки в карманах.
Внезапный. И чужой.
Он меня и приручил.
Букетами цветов. Будто не знал, чем иначе занять руки.
Долгими прогулками по осенним аллеям. С уютным молчанием и моими холодными пальцами в его горячей ладони.
С поцелуями у подъезда на прощание. Скупыми. Быстрыми. От которых дрожало все внутри, а в глазах напротив вспыхивало ночное небо. С чернотой и звездопадом.
С ним не было сложно. Он не давил и не исчезал.
С ним не ныли старые раны. Он сам был как одна большая латанная-перелатанная рана.
С ним хотелось тихо улыбаться и чувствовать, как отогревается все внутри.
Как обжигает губы кофе. Горький, из одного стаканчика на двоих.
Как первая близость, неуклюжая, голодная, выворачивает наизнанку душу. И разлетается по нервным окончаниям короткими сигналами:
"Свой - чужой".
"Прежний – другой".
"Родной!"