Глава 42. Арина

Октябрьский вечер окутывает город промозглым туманом. Я кутаюсь в свою тонкую парку, тщетно пытаясь согреться. После встречи с Мироном внутри бушует ураган противоречий. Возбуждение смешивается с яростью, смущение – с негодованием.

На остановке безлюдно и неуютно. Фонарь нервно мигает, предупреждая об опасности. Объявление о временном переносе остановки на сто метров вперёд. Как раз на том участке, где нет ни навеса, ни скамейки. Натягиваю капюшон, отворачиваясь от пронизывающего ветра, но он пробирается в каждую щель. И тут же начинает накрапывать дождь. Сначала редкие, колючие капли, а вскоре – уверенный, холодный осенний ливень. Они как бисер хлещут по моим щекам, подгоняемые порывами ветра.Вдалеке слышится пьяный хохот, заставляющий сердце тревожно забиться. Несколько покачивающихся фигур приближаются к остановке. Отворачиваюсь, сильнее натягивая капюшон, пытаясь стать незаметной, раствориться в этом тумане. Запах перегара и грубые голоса заставляют невольно сжаться.

Вот же угораздило…

Надо было согласиться, когда Мирон предложил подвезти. С комфортом, в тёплой машине, прямо до дома. Но я испугалась. Не его – себя.

Испугалась, что в замкнутом пространстве автомобиля, под убаюкивающий аккомпанемент мотора и дворников, моя защита окончательно рассыплется. Что я скажу что-то лишнее, откроюсь слишком сильно. Или позволю… Или снова потянусь к нему, как мотылёк к огню. А он? Он, конечно, воспользуется моментом. Станет говорить самые сладкие слова, которые он умеет.

Внезапно яркий свет фар пронзает темноту. У самой обочины тормозит знакомый автомобиль. В освещенном подсветкой салоне, с панелью и аудиосистемой, лицо водителя кажется особенно резким и волевым.

Мирон.

– Арин, садись. Промокнешь же, – его голос звучит странно спокойно, совсем не как обычно.

– Не поеду с тобой! – выкрикиваю, но ветер уносит половину звука.

Он что-то бормочет себе под нос, резко включает аварийку, разливая оранжевый свет по мокрому асфальту. Дверь открывается, и он выходит. Дождь мгновенно серебрит его тёмные волосы, хлёсткие капли бьют в лицо, но он, никак не реагируя, делает несколько шагов ко мне.

– Мирон, отстань, я серьёзно!

Молча подходит, склоняется и вдруг подхватывает меня на руки, будто я ничего не вешу.

– Ты чего? Пусти! – визжу, от неожиданности теряя дар речи. Пытаюсь вырваться, бью кулачками по его плечам, но он держит меня крепко, как в стальных объятиях.

– Тише ты! – шипит, стараясь перекричать шум дождя. – Сейчас полицию вызовут за хулиганство. Будем потом объяснять, что к чему.

Это действует. Я притихаю, сгорая от стыда и злости. Пытаюсь успокоиться, глубоко дыша, чтобы унять колотящееся сердце. Градов усаживает меня на пассажирское сиденье, пристегивает ремень безопасности, как неразумного ребёнка, не обращая внимания на мои жалкие попытки высвободиться, захлопывает дверь. Через секунду уже сидит за рулём, мокрый, решительный в своей непредсказуемости. Запах кожи салона, дождя и парфюма, терпкий и знакомый, ударяет в голову, вызывая странный водоворот противоречивых чувств.

В салоне повисает угнетающая тишина, густая и липкая, как туман за окном. Сижу, отвернувшись к окну, скрестив руки на груди, пытаясь подавить бушующую внутри бурю. Тело предательски помнит каждое прикосновение, а коварное тепло распространяется по жилам вопреки всем приказам мозга ненавидеть.

– Ну и чего ты добился? – наконец не выдерживаю я, мой голос хриплый, будто от долгого молчания. – Похитил, силой в машину запихнул? Герой.

– А чего добилась ты? – парирует он, не отрывая взгляда от дороги. Он говорит спокойно, но я чувствую напряжение, которое вибрирует в воздухе. – Мокнешь под дождём, дрожишь от холода, когда могла бы быть уже дома, в тепле. Из принципа? Принцип согреет?

– Ты не имеешь права меня судить! Вообще, не имеешь права! – взрываюсь, срываясь на крик. – Ты предатель! Использовал меня, посмеялся надо мной! И теперь ты думаешь, что одним поцелуем всё можно исправить? Один поцелуй, и я должна забыть, как ты поступил? Никогда! Я тебя никогда не прощу, Градов!

Ругнувшись, он резко сворачивает в тёмную подворотню, забитую строительными контейнерами, и глушит двигатель. В салоне воцаряется тишина, нарушаемая только мерным стуком дождя по крыше автомобиля и моим прерывистым дыханием. Сердце колотится где-то в горле, отбивая бешеный ритм. Кажется, что оно вот-вот выскочит из груди.

– А ты дала хоть возможность оправдать себя? – поворачивается, и в полумраке глаза горят, как угли, пронзая насквозь. – Хоть раз выслушала? Нет. Ты сразу вынесла приговор без суда и следствия. О каком доверии может идти речь, если ты даже не хочешь меня выслушать, даже не веришь, что у меня может быть своя правда?

В голосе его дрожит ярость, в нём слышится отчаяние. Чувствую укол вины, неожиданный и неприятный, но тут же отгоняю его. Нельзя поддаваться на провокацию, нельзя верить ему ни единому слову.

– Как удобно! Меня выставить виноватой, – усмехаюсь я. – Ты поспорил на меня! Что трахнешь меня и бросишь. Твои слова?

– Мои! – чуть ли не выкрикивает он в ответ, теряя терпение. – Но это было, когда я не знал тебя, не знал, какая ты…

– Поэтому вы решили поспорить на новенькую… потому что не знали? – кричу я, но он перебивает и хватает меня за руку.

– Да не так всё было! Я, наоборот, хотел защитить тебя, понимаешь ты? – он говорит это сквозь зубы, тряся меня, и я вижу, как напряжены его челюсти, как ходят желваки.

Внутри меня поднимается протест. Ярость, досада, непонимание смешиваются в один гремучий коктейль. Защитить? Это он только что придумал?

Пытаюсь понять, что скрывается за его словами, за его взглядом, полным усталости и отчаяния. Но в голове царит хаос, и я не могу собрать мысли в единое целое.

Резко выдыхаю, отмахиваюсь от него.

– Надо же, какой благородный. Робин Гуд, блин, – продолжаю язвить, не в силах остановиться, потому что обида оказывается сильнее разума. Слова вылетают из меня, словно отравленные стрелы, ранящие его и меня одновременно.

Мирон молчит, испепеляя меня взглядом. Следит за каждой моей эмоцией, пытаясь впитать мою энергию. В темноте замечаю, как поднимается и опускается его грудь при глубоком вдохе, раздуваются ноздри. По его виду ясно, что это всё серьёзно, он искренен в своём желании объясниться.Выдерживаю этот взгляд, чувствуя, как сжимается сердце от грусти. Меня душит множество невысказанных слов. Облизываю пересохшие губы, часто дыша.

– Что? – шепчу я, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Борюсь с желанием улыбнуться. – Что смотришь?

Он качает головой, рисуя взглядом зигзаги на моём лице, пытаясь запомнить каждую черту, каждый участок. Подаётся вперёд. Глаза так близко, что они двоятся в моих. Он упирается лбом в мой, берёт за подбородок с нажимом и целует. Без прелюдий, предисловий. Не с нежностью, как в лаборатории, а с напором, отчаянием, какой-то животной потребностью. Это поцелуй-наказание, жестокая битва за наши души.

Сопротивляюсь, упираюсь ладонями в его грудь, отворачиваю лицо, но он держит крепко, не отпускает, будто боясь потерять. Настойчивые губы требуют, обжигают, заставляют содрогнуться. Сжимаю зубы, но его язык прорывается сквозь преграду, и я чувствую солёный вкус его напора, смешанного с моим собственным протестом. И снова что-то ломается внутри меня. Волна ярости спадает, обнажая лишь жгучую, невыносимую потребность в этом мужчине.

Пальцы впиваются в его мокрые от дождя волосы, и я тянусь навстречу, отвечая с той же дикой, отчаянной силой. Поцелуй становится глубже, жаднее, в нём удушье и спасение, проклятие и молитва. Наши языки сплетаются в танце. По позвоночнику пробегает стройный ряд мурашек.

Мирон стягивает с меня парку, тянется к замку на джинсах, расстёгивает, не прекращая целовать. Дрожащими руками лезу под его футболку, чувствуя жар и рельеф спортивного тела, и то, как сокращаются его мышцы на животе, когда я его касаюсь.

Мы срываем друг с друга одежду в тесном салоне, движения путаются, руки дрожат от возбуждения и напряжения. В мгновение ока я остаюсь лишь в толстовке и трусиках. Холод обнажённой кожи на бёдрах обжигает.

Тяну его футболку вверх, мужская куртка падает на пол мне под ноги.

Целуемся жадно, прерываясь, чтобы перевести дыхание. Но даже в эти мгновения Мирон зацеловывает моё лицо, бормоча: как соскучился, как он меня хочет.

Внезапно крепкие руки хватают меня и тянут на себя. Я судорожно вздыхаю. Подгибаю правую ногу и обхватываю его бёдра. Упираюсь спиной в руль. Мирон, поняв это, нажимает кнопку, и сиденье отъезжает назад, спинка наклоняется. Он оказывается полулёжа, прожигая меня взглядом снизу вверх. Обнажённый по пояс, позволяет мне трогать его без остановки. Снова припадает к моим губам. Всхлипываю, когда слышу, как вжикает молния, освобождая возбуждённый член, который призывно упирается в мою пульсирующую от возбуждения промежность.

Тесно, неудобно, в воздухе смешиваются запахи влажной одежды, кожи и мужской терпкий, возбуждающий аромат. В этот миг не существует последствий, вчерашних обид. Есть только он, я и безумная потребность друг в друге.

Его руки повсюду – грубые, настойчивые, оставляющие ожоги на моей коже. Ладонь скользит по ягодицам и резко, без каких-либо церемоний, оттягивает в сторону полоску моего белья. Слышится шелест фольги, Мирон возится пару секунд и входит в меня без предупреждения, грубо, заполнив собой всё пространство, вытеснив воздух из лёгких.

Вскрикиваю – не от боли, а от шока, этой животной, всепоглощающей наполненности.

– Какая ты влажная. Господи, как хорошо в тебе, малышка, – бормочет он, двигаясь снизу, руками задирает толстовку, дёргает чашечки вниз и припадает к чувствительному соску, пуская ток в промежность. Целует один сосок, потом второй. Стону во весь голос от этой обжигающей страсти, зажмуриваюсь, когда Мирон ускоряется.

Секс на грани отчаяния, животный, стремительный – сведение счётов и примирение в одном безумном акте. Крепкие бёдра задают быстрый, неистовый ритм. Пальцы впиваются в мои, прижимая к себе, будто боится, что я исчезну.

Принимаю его – каждое прикосновение, каждое движение, как последний глоток жизни. Поддаюсь напору, подталкивая, поощряя. В тесноте салона наши тела сливаются в едином порыве – влажном, липком от пота и дождя, отчаянном. Хриплое дыхание у моего уха, мои стоны тонут в мерном стуке дождя по крыше.

Мир сжимается до размеров салона, стука дождя по стеклу, его тяжелого дыхания и моих сдавленных стонов. Нарастающее, неотвратимое напряжение вот-вот разорвется изнутри. И оно разрывается волной немого крика, судорогой, от чего выгибает спину. Я болезненно упираюсь спиной в руль, что лишь усиливает этот эффект, под его приглушенный стон, когда он изливается в меня.

Когда всё кончается, обнимаю его тёмную макушку, тяжело дыша, глядя в заднее стекло машины, на котором играют отблески уличных фонарей. Мирон держит меня, не выходя, целует грудь поочередно.

– Какая же ты красивая, – хрипит он, поднимая голову, смотрит мне в глаза, убирая прядь волос за ухо.

– Всё-таки добился своего, – отвечаю также хрипло от сухости во рту, обреченно улыбнувшись.

У меня нет паники от случившегося, когда сознание возвращается урывками. Но и восторга я не ощущаю. Приятная досада накрывает с головой.

Это безумие.

– Отвези меня домой, – бормочу я, возвращаясь на своё место. Одеваюсь и смотрю в запотевшее лобовое стекло, лишь бы не видеть, как Мирон приводит себя в порядок, завязывает использованный презерватив и выбрасывает в окно.– Эй! – возмущаюсь я.

– Чего? – он вскидывает брови с порочной улыбкой. – Натурпродукт, экологичная моя.

Он начинает меня щекотать. Я взвизгиваю, смеюсь и пытаюсь отбиться. Во время этой возни Градов целует меня, настойчиво проникая языком в рот. Грубо, напористо, и я не могу не реагировать, извиваясь и чувствуя, как внутри меня снова разгорается страсть.

– Поехали ко мне, – тихо предлагает, не терпя возражений. – Позвони родителям, скажи, что останешься у подруги.

Несмотря на то что тело еще слабое, разум затуманен после оргазма, а воля почти сломлена, я всё же нахожу в себе силы ответить:

– И не мечтай… Хорошего понемногу, – говорю я, тянусь за ремнём и случайно попадаю пряжкой ему по ноге.

– Коза, – слышу я его смеющееся ворчание.