Глава 44. Мирон

Три дня я провожу в четырех стенах, вязну в ноябрьском полумраке, который кажется продолжением моего состояния. Воздух спертый, пахнет остывшим кофе и остатками пиццы. И дело не в болезни – просто не хочется никого видеть. В голове, как заезженная пластинка, крутится ссора с отцом. Обрывки фраз, упрёки, хлопок двери – всё повторяется, не давая покоя. Злость рассеивается, оставляя вину и растерянность. Да, я перегнул. Наговорил лишнего, сорвался. Но и отец не лучше! Он знает, как надавить на больное, зацепить за живое.

Стою у окна, смотрю, как сумерки проглатывают город, и чувствую себя потерянным. В этой тоске есть что-то подростковое, беспомощное.

Звенит телефон. Сердце пропускает удар. На экране высвечивается «Отец». Так он у меня записан. Это говорит о наших отношениях.

Поднимаю трубку с неохотой. Кажется, она весит центнер.

— Мирон, здравствуй, — голос вкрадчивый, уставший, без обычной металлической нотки. — Мне нужно с тобой поговорить. Завтра жду в компании к десяти.

Во рту становится сухо. Первый импульс — отказаться, хлопнуть дверью, даже по телефону.

— Не думаю, что нам есть что обсуждать, — пытаюсь возразить.

Хотя любопытство уже точит изнутри. Что он хочет?

— Есть, — отрезает он. Коротко и доходчиво.

Пауза. Слышу его ровное дыхание на том конце провода.

Тон не оставляет выбора.

Хочется бросить трубку, но теплится глупая надежда. А что, если?..

— Хорошо, — бормочу, ненавидя себя за уступчивость.

Следующим утром ровно в десять я настороженно вхожу в его кабинет. Знакомое до боли пространство: запах дорогой кожи, дерева и кофе, гигантский стол, за которым он – властитель мира. Он сидит в бумагах. Замечаю свою папку с распечатками. Отрывается и вскидывает взгляд поверх очков.

Замираю. Вопреки ожиданиям, в его глазах – ни гнева, ни раздражения, ни ледяного презрения.

— Присаживайся, — спокойно говорит он, указывая на стул.

Опускаюсь. Каждая мышца напряжена. Спина деревянная, пальцы сжимаются в кулаки.

— Я всё проверил, сын, — начинает говорить отец, откладывая ручку. — Назначил независимую экспертизу. Другую, независимую. И ты был прав.

Будто что-то щёлкает внутри. Не верю своим ушам.

— Заключение экспертов оказалось… не совсем соответствующим действительности, — продолжает он, и я слышу сдержанную злость. Но не на меня.

— Что ты имеешь в виду? — осторожно спрашиваю, боясь спугнуть этот поворот.

— Твоя девочка… — изучающе рассматривает меня. — Была права. Данные шокируют. Есть основания полагать, что первоначальное заключение – липа. Меня обманули.

Он смотрит прямо, и я вижу то, чего не видел много лет. Не одобрение, уважение. И – стыд. Глубокий стыд.

— Прости, сын. Я был слеп и скептичен. Ты проявил принципиальность, а я… повёл себя как скряга.

Ком в горле. Все гневные тирады теряют остроту. Передо мной не монстр, не «отец-начальник», а человек. Уставший мужчина, способный признать ошибку. Это обезоруживает сильнее ярости.

— Кто? — хриплю я. — Кто это сделал?

Отец молча жмет кнопку на селекторе, обращаясь к секретарю.

— Попросите Комарова.

Через пять минут дверь открывается. Входит Комаров. Старший менеджер, полноватый, всегда улыбчивый и подобострастный. Но сейчас его улыбка как натянутый грим.

— Дмитрий Александрович! — неестественно бодро произносит он. — Что-то случилось?

Отец не предлагает ему сесть. Медленно, театрально поднимается из-за стола, подходит к окну, создавая дистанцию.

Смотрю на этот спектакль со стороны. Сегодня я зритель.

— Виктор Петрович, — начинает отец ледяным тоном, от чего кровь стынет. — Вопросы по экспертизе площадки для строительства комплекса. Кто выбирал подрядчика для сбора проб?

— Э-э… «Эко-Статус», конечно, — лепечет Комаров. — По рекомендации…

На его лбу выступают капли пота. Нервно дергает галстук. Взгляд бегает по комнате, избегая отца, задерживается на мне. В нем – панический вопрос: «Что ты здесь делаешь?»

— По чьей рекомендации? — перебивает отец, и в голосе появляется присущая ему сталь.

— Ну… вашего помощника, Сергея Геннадьевича. Он предложил варианты, мы выбрали оптимальный, — голос Виктора дрожит.

— Оптимальный? — отец поворачивается, одаривая сотрудника тяжелым взглядом.

— В… в плане цены и сроков, конечно! — выпаливает мужчина, переминаясь с ноги на ногу. Его ложь очевидна. Даже мне. Парню, который, как оказалось, не разбирается в людях.

Отец подходит к столу, берет папку с «официальным» заключением и с грохотом опускает ее перед Комаровым. Я аж вздрагиваю.

— В плане цены? — голос отца гремит, как гром. — Ты решил сэкономить, Виктор Петрович? И разницу положил в карман? Знал, что земля загрязнена, и надеялся, это всплывет после миллиардных вложений, когда уже поздно будет что-то отменять?

Комаров становится как белое полотно. Пытается что-то сказать, но только шевелит ртом, как рыба на берегу.

— Заявление об уходе должно быть до завтрашнего утра. Если его не будет, то информация поступит куда надо. Всего хорошего.

Сотрудник молча выбегает. Дверь за ним закрывается с тихим щелчком.

Отец тяжело вздыхает, возвращает взгляд ко мне. В глазах читается усталое удовлетворение.

— Прости еще раз. Твоя девочка оказалась права. И ты.

Мы помирились. Не объятиями, но крепким рукопожатием. Ладонь твердая и теплая. Стена между нами дает трещину. Сквозь нее виднеется свет.

Вскоре родитель уезжает. Я остаюсь один. Эйфория смешивается с тоской. Теперь, когда бой позади, понимаю, как сильно не хватает самого главного — моей девочки, моей Арины.

Достаю телефон. Пальцы дрожат. Пишу: «Хочу увидеться. Соскучился».

Ответ приходит не сразу. Морально готовлюсь к молчанию или отказу. Но происходит чудо. Она отвечает:

«Можем встретиться. Я на тренировке в центре. А ты где?»

Сердце бешено колотится. Адреналин играет в жилах.

«Я как раз у отца. Собираюсь выходить».

Прилетает следом.

«Через пятнадцать минут буду у входа».

Не верю. Она согласилась, сама идет навстречу. Натягиваю куртку, выскакиваю на улицу. Осенний ветер холодит. Ровно через пятнадцать минут появляется девушка моей мечты. В спортивном костюме, в куртке нараспашку, с сумкой. Щеки горят, волосы в хвосте. Она потрясающе красива. Живая, настоящая.

И в этот момент к подъезду подъезжает черный автомобиль. Отец. Забыл, видимо, что-то в офисе. Видит нас. Останавливается, делая шаг вперед.

— Пап, это Арина, — говорю я. Гордость и теплота переполняют меня.

Отец подходит, лицо смягчается.

— Очень приятно, Арина. Мирон много рассказывал. Благодарю. Ваша бдительность помогла избежать ошибки.

Беседа длится несколько минут. Отец общается с Ариной, как с коллегой: спрашивает об учебе, интересуется её мнением. Она держится уверенно и непринужденно.

Вскоре Градов старший прощается и скрывается за вращающимися дверьми бизнес-центра. Мы остаемся вдвоем на вечерней улице.

Обнимаю малышку за талию и притягиваю её к себе, заставляя запрокинуть голову. Любуюсь: она облизывает губы, её глаза блестят. Желанная близость будоражит меня.

— Тебе говорили, — начинаю я, всматриваясь в её лицо, — что ты не только красивая и сексуальная, но и чертовски умная? Горжусь тобой.

Нежно касаюсь манящих губ своими. Сначала это легкое прикосновение, словно проверка, но потом Арина отвечает на мой поцелуй с жаром и страстью. Ее руки обвиваются вокруг моей шеи, мои крепче сжимают ее талию. Мы целуемся посреди улицы, не замечая ни прохожих, ни вечерней суеты. Есть только мы и этот долгожданный момент, в котором сливаются наши чувства и желания. Мир вокруг перестает существовать.

В кафе я рассказываю Арине обо всём: про недобросовестного папиного сотрудника, про экспертизу, про извинения отца. Говорим обо всём, будто наверстывая упущенное время: о флэшке с моим признанием, о тренировках, о разлуке. Стена между нами рушится. Теперь мы снова парень и девушка, которые хотят быть вместе.

После ужина беру её за руку, поглаживая кисть большим пальцем.

— Может, ко мне?

Хитрый взгляд и улыбка.

— Поехали, — кивает она.

В её легкой улыбке я вижу долгожданное обещание того, что всё наконец может быть хорошо.