Глава 56

Никогда путь по высоким ступеням не был настолько долгим. Покрытые льдом они казались гораздо более приветливыми, чем сейчас. Налитые свинцом ноги вопреки законам физики бодро отстукивают каблуками какой-то смутно знакомый марш.

В дом я влетаю с тщательно подготовленной речью и ожиданием неминуемого скандала. И замираю на пороге, давясь невысказанными словами от свалившегося на меня шока.

Как в замедленной съемке, медленно оглядываю все вокруг.

Усыпанный осколками пол похож на застеленный первым снегом асфальт. Стеклышки разного размера переливаются в тусклом свете нашей кухни гостинной, а я недоуменно кошусь на свои тапочки.

Точно порежу ступни, если переобуюсь.

Топчусь, не зная как поступить. Перевернутая вешалка, двумя рожками воткнутая в пошедшее паутиной зеркало намекает, что дальше лучше не будет.

Тяжело сглотнув, я затыкаю верещащего от паники внутреннего ребенка, и прохожу прямо в туфлях. Стекло от соприкосновения подошвы с керамическим полом громко хрустит в абсолютной тишине.

Может все же уснул?

Разбитый вдребезги камин изранено скулит, то и дело вскидывая сноп искр в воздух. Крупные куски его прежней зеркальной поверхности перемешаны с тысячью различных более мелких. Зеленых, прозрачных. Витающий в воздухе алкогольный запах намекает, откуда появились эти искусственные льдинки по всему полу.

Как и замолчавшая навеки веков плазма.

Перевернутый диван с торчащим тут и там из него желтым наполнителем, словно специально стоя прислонен к стене. Если бы не валяющийся в другом углу подлокотник, можно было подумать, что кто-то просто решил прибраться.

С облегчением вздыхаю, когда вижу кухню. И гарнитур, и барная стойка и большой стол — все осталось не тронуто. Максимум, пострадала посуда. Или техника, которую я не вижу. На это намекают валяющиеся тут и там провода.

Хруст стекла за спиной ледяной волной ужаса проходит по телу. Тяжелый запах крепких алкогольным напитков с примесью чего-то жесткого ударяет в ноздри. Вызывает приступ тошноты, заставляет измученный нервами желудок подпрыгнуть до глотки. Я хватаюсь за барную стойку больше по инерции.

В надежде обрести опору.

Вздрагиваю, когда твердая рука сжимается на моей шее до жалобного писка.

Сердце безумно колотится, грозясь сломать стонущие от страха ребра.

— Вернулась, сука, — скрипит прокуренный голос Олега.

Его язык заплетается. Слышно, как долго он складывает слова. Хочу развернуться, но какофония исходящих от него запахов настолько отвратительна, что я зажимаю ладонью рот. Жженая сосна теряется в них и не находит выхода.

А жаль. Мне не помешает мое успокоение.

— Олег…

— Рот закрыла, тварь! — рявкает взбесившийся Олег и подталкивает в спину.

Так, что я животом врезаюсь в жесткий край барной стойки. Яркая вспышка боли оглушает меня так, что я практически теряю сознание. Потому что не замечаю, как мой любимый мужчина грубо хватает меня за голову и прижимает к столешнице.

Прихожу в себя только тогда, когда грубые пальцы одной руки раздирают колготки, а другой выдирают собранные в хвост волосы.

— Шершнев! — взвизгиваю и в панике дергаюсь.

Моментально шиплю. От резкого движения в его руке осталась добрая половина прически. Только взбесившемуся Шершневу плевать. Треск ткани сопровождается непрекращающейся руганью.

Понимаю, что здорово приложилась головой. Потому что поток бессвязных слов Олега вылавливаю с трудом через образовавшуюся плотную пелену.

— Больно! — взвизгиваю от пробирающего до истеричной дрожи страха и горячего возмущения, когда Олег забирается под резинку трусов и вжимает до хруста челюсти голову в столешницу. — Олег!

На миг мне кажется, что он не остановится. Все противно, грязно и отвратительно, что марает меня изнутри. Покрывает не ровным слоем жирных клякс все хорошее, что случилось в этом доме.

Нашем доме.

Вся сжимаюсь в ожидании унизительной пытки, не в силах пошевелиться, когда карающая рука внезапно ослабевает. Стягивает резинку на затылке, позволяет длинным прядям рассыпаться по спине. Ласкает напряженный до спазмов затылок.

Только вот собравшиеся от ужаса и внезапного облегчения слезинки уже давно катятся из глаз прямо на гладкую столешницу, оставляя за собой огромную лужу.

— Ну и чем Воробьев старший лучше меня? — обманчиво ласково шепчет Олег, проводя ледяными пальцами по мокрой щеке.

В его словах змеиные ноты сквозят так ярко, что я не могу пошевелиться. Словно загипнотизированная его голосом, лежу, не меняя положения, дрожа от сводящего с ума кошмара.

Неужели все реально?

— Отвечай! — рявкает Олег, а испуганно подпрыгиваю и рассеянно оглядываюсь по сторонам.

Задранное платье пиджак скользит по оголенной коже напоминая о реальности происходящего, а я сталкиваюсь с абсолютно черным и безумным взглядом Олега Шершнева.

Он и стоять ровно не может.

Шатается на месте. По-моему он и меня не видит. Тупо смотрит в какую-то одному ему известную точку перед собой.

Я вообще не уверена, что он понимает, что происходит.

— Я не буду говорить с тобой в подобном тоне, — собрав все силы в кулак выдаю, тряхнув растрепанными волосам. — Проспишься — поговорим.

— Еще какая-то прошмандовка будет мне условия ставить, — смеется Олег, обдавая меня потоком льда с ног до головы. — Ты о себе что возомнила, а?

— Ты. Забываешься, — рычу сквозь сомкнутые зубы.

А сама медленно пячусь к кухонному гарнитуру. Потому что ярость, исходящая от Олега, на этот раз пугает меня по настоящему. До истерики и трясущихся поджилок. Сияющий в его глазах блеск рваными полосами ложится на колотящееся от паники сердце.

Мне нужно что-нибудь. Что-то, чем я смогу защитить себя.

— Это ты забываешься! — рычит Шершнев и рвется вперед.

А я втягиваю голову в плечи. Инстинктивно. В попытке защититься. Закрываюсь руками и внутренне сжимаюсь в ожидании удара.

Обманчиво нежное касание обжигает шею. Олег щекочет пальцами тонкую кожу, поправляет растрепанные волосы, пока я в панике стараюсь совсем беззвучно нащупать что угодно за своей спиной.

Пусть только кошмар законится.

— Ты очень красивая, — мурчит Олег бездушно, пусто и зло.

В голосе нет нежности. Только хрустящий подобно осколкам на полу, лед. С каждым треском которого внутри меня что-то болезненно обрывается.

Навсегда.

— Самая красивая на свете пустоголовая кукла. Лучше резиновой, но по сути своей ничем не отличаешься, — пальцы путаются в волосах.

В следующее мгновение Олег сжимают истерзанные локоны в кулак, фиксируя зудящую голову. Невольно охаю от жгущей боли, но Шершневу плевать.

Он только наклоняется ближе и до зубного скрежета кусает пульсирующую мочку.

— Ты, Лена, ничто без меня и моих связей. Тебя даже имеют только те, кому я перешел дорогу, — смеется Олег, пока я с трудом набираю воздух в легкие.

Потому что трясущиеся пальцы наконец нащупали за спиной чудом уцелевший заварник. Стеклянный. Я сама его покупала. Вернее несколько. Так уж вышло, что в этом доме хотелось чаще проводить время с самым уютном напитком на земле. Я собрала целую коллекцию самым вкусных напитков и заваривала иной раз сразу несколько.

Только все это было в какой-то другой жизни.

Сейчас я сжимаю несчастную ручку и изо всех сил стараюсь подтянуть стекло к себе поближе без резких скрипов.

Потому что мне страшно представить, что будет, если Олег заметит.

— Притихла, — улыбается Олег и задевает большим пальцем губу, жадно облизываясь. — Будешь послушной девочкой?

Набрав побольше воздуха в грудь, в плотную прижимаюсь к Олегу. Так, что наши носы соприкасаются.

— В жопу себе свой поганый язык засунь, — шиплю в расслабленное лицо.

Черные зрачки недоуменно пульсируют, когда я замахиваюсь и изо всех сил опускаю несчастный заварник на голову Шершнева.