Тимур

– Итак, всем встать. Время вышло. Напоминаю, чистосердечное признание освободит от наказания всех не причастных к оскорблению Ивана Степановича. В противном случае об экскурсии можете забыть, – строго поджав губы, деканша обводит пристальным взглядом замерших с опущенными головами студентов. – Ну? Кому-нибудь из вас есть что сказать?

Если сейчас сознаюсь, то автоматом получу уважение всей группы… в придачу к реальной угрозе отчисления. Не об этом ли я мечтала всё утро – обрести друзей? Нет. Не такой ценой. Разве мой робкий нерешительный отец заслуживает подобного позора?! Тоже нет. Он один обо мне и заботился, пока мать витала в облаках сюрреализма.

Я словно балансирую на натянутом канате и не знаю, как быть: привычно шагнуть назад туда, где всё знакомо и безопасно, малодушно признав свою несостоятельность перед родным человеком, или попытаться удержаться, вопреки косым взглядам однокурсников.

Не могу я с ним так. Пусть лучше мне будет стыдно перед чужаками. Конечно, виноваты мы с Бедановым оба, но вряд ли это как-то смягчит тот факт, что в этот раз я раздевалась по своей инициативе.

– Молчите. Так я и думала. В пятницу после пар жду вас в спортзале.

Преподаватель менеджмента, одарив нас укоризненным взглядом, спешит выйти из аудитории вслед за Лукрецией и физруком, а на меня без промедления нацеливается сразу две пары глаз. Карие смотрят разочарованно, в то время как серые – торжествующе. Что до Степана, тот сосредоточенно протирает рукавом линзы очков и в нашу сторону даже не оборачивается.

– М-да, Валерия, – тягуче произносит Лиховский, с таким укором, что сжимается сердце. – Как девушка ты зачётная, а как человек – дерьмо.

Да что я такого сделала?!

– Я здесь при чём? – каким же тонким и слабым делает мой голос обида! Матвей ведь знает, как всё обстояло на самом деле, почему тогда упрекает? – Дружка своего благодари.

– Шутишь? – немигающий взгляд шарит по моему лицу, словно в поисках ответа на какой-то очевидный вопрос, но, похоже, результат настолько обманул его ожидания, что он решительно смахивает конспекты себе в рюкзак. – Сама вложила ему в руки оружие и обвиняешь в просвистевшей пуле? Чудная ты, Лера. Как будто в центре выросла.

Смутившись прозвучавшей в его тоне брезгливости, пристыженно опускаю глаза. Матвей прав – я выросла в центре и в упор не понимаю ни местных порядков, ни тем более взглядов на жизнь. А в следующий миг на парту рядом с моим локтем прилетает смачный плевок.

– Крыса.

Закрыв глаза, делаю глубокий вдох. Слышу, как Беданов лениво тянет: «Дай пять!». Мудак. Чего только взъелся? Ведь понял из-за чего всё, по взгляду видела – колючему и злому.

Звучно хлопают ладони, а я пытаюсь не расплакаться, глядя на пенистую лужицу, медленно растекающуюся по исписанному матерными стихами дереву. Вернувшийся препод монотонно начинает пересказ новой темы, скрипят страницы под натиском ручек, одна я продолжаю коситься на прощальный подарок Лиховского и с горечью признаю, что мне, похоже, никогда не обрести здесь друзей.

Собрав волю в кулак, оттираю влажной салфеткой парту, изо всех сил стараясь игнорировать насмешливый взгляд с соседнего ряда. От него не то, что лицо горит – сердце места себе не находит. Впервые в жизни хочется ударить другого человека, да так сильно, что в глазах темнеет. Каждая моя проблема его рук дело, он словно задался целью добить, растоптать. И я в упор не припомню, чтобы давала повод так с собой обращаться.

К окончанию уборки градус моей ненависти достигает того самого накала, за которым обычно следуют безрассудные поступки. Как следствие, на раскрытую тетрадь Беданова шлёпается комок использованных салфеток.

– Делюсь добротой, – шепчу одними губами на его яростный взгляд. – Ты же со мной ею делишься.

Не проходит минуты, как мне на парту возвращается бумажный шарик. Записка.

«Я буду настолько добр, что даже провожу тебя до дома, а то боюсь, одна ты столько добра не унесёшь»

Меньше всего мне хочется выяснять, что за мерзость он снова задумал, поэтому остаток пар, то и дело настороженно поглядываю на соседний ряд. Но Беданов, удостоверившись, что угроза достигла адресата, мгновенно потерял ко мне интерес.

Он постоянно с кем-то если не болтает, то переписывается, в исключительных случаях перебрасывается записками и при всём этом умудряется держаться в стороне от шумного коллектива. Если присмотреться, то видно как ревностно Беда охраняет дистанцию между собой и тем же Лиховским. Как хмурится, когда тот трогает его вещи, или одёргивается, когда кто-либо пытается по-братски похлопать по плечу. Нет, это не брезгливость, не высокомерие, а что-то сложнее, глубже. Да и плевать что! Мне-то какое дело? Просто на будущее буду с ним осторожнее.

После четвёртой пары здание универа я покидаю через окно в женском туалете. Пусть ждёт у главных ворот хоть до завтра, умник. Заслужил.

К сожалению, дорога домой очень скоро стирает радость от успешного побега. Разбитые тротуары; кусты живых изгородей, пестрящие мелким мусором; частные дома с прозрачной плёнкой вместо выбитых стёкол – изнанка любимого города действует угнетающе. Спасибо хоть добралась без приключений.

Анжела во дворе, развешивает бельё. Судя по небогатой цветовой палитре, кто-то здесь определённо любит красный. И вино. Да, точно – от неё отчётливо несёт перебродившим виноградным мустом.

– Обед на плите, – она пытается говорить, зажимая ртом прищепку, но та предсказуемо падает в накапавшую с махровых полотенец лужицу, срывая с алых губ пару крепких выражений. Зашибись.

Меня хватает только на приветную улыбку. Хочу запереться в своей комнатушке и больше никого никогда не видеть. Это был отвратительный день.

Перечитав часть ксерокопий предыдущих тем, умудряюсь проспать до позднего вечера и если бы не стук в дверь, то сон благополучно длился б до утра. Широкая улыбка Анжелы на сей раз не находит во мне должного отклика. Вот чего ей неймётся? Мне снился родной дом и мама…

– Ну ты и соня, голубушка! Пошли, поможешь на кухне. Отец звонил, скоро будет.

– Иду, – зябко поёжившись, одёргиваю спортивные штаны, которые так и не удосужилась переодеть. Не лучший наряд для семейного ужина, но почему-то мне кажется, большего здесь и не ждут.

– Нарежешь овощи на салат, а я пока нанижу мясо на шампуры, – приговаривает Анжела, пока я плетусь за нею следом, раздумывая, приемлемо ли будет отказаться от ужина. Сомневаюсь. – Тимур уже развёл огонь. Явился, слава богу! Совсем разгильдяй от рук отбился: то дома не ночует, то трубку не берёт. Ещё хватает наглости сочинять, что задержался после занятий. Ага, до самых сумерек! Ну, ничего, теперь вместе будете, может, хоть ты его образумишь. Весь в папашу – ни стыда, ни совести, одно сплошное упрямство.

– А салатницу где можно взять? – оглядываю кухню в попытке сменить тему, чтобы не попасться на невнимании. Мне своих проблем достаточно.

– В нижнем шкафу поищи миску, белая такая, в неё режь. Чай не Новый год, чтоб хрусталь доставать.

– Спасибо хоть не в корыто, – бормочу себе под нос, смахивая нарезанные помидоры в нечто скорее напоминающее небольшой эмалированный таз. Дома мы всегда красиво сервировали стол даже для перекуса. Да и кто столько съест?

– Что голубушка? Я не расслышала.

Ещё это вечное «голубушка» – аж уши режет своей напыщенностью. Так и хочется огрызнуться: «Ау, папы нету! Можно не переигрывать», но здравый смысл советует помалкивать. Проткнёт ещё шампуром и поминай как звали.

– Готово, говорю.

– Отлично, я тоже закончила, – выдыхает она со струёй сигаретного дыма, роняя пепел в сантиметре от миски с овощами. – Ой, слышишь? Калитка скрипит.

Отрицательно качаю головой. Я думала это её кожаные штаны.

– Иди пока на задний двор, отнеси Тимуру мясо, – наспех пригладив волосы, Анжела вручает мне тяжеленный поднос с шашлыками. – Сейчас Сашеньку встречу и тоже подойду.

Чёрт возьми, что за привычка решать за других?! Может, я тоже хочу выбежать отцу навстречу, а она пусть сама к сыну своему топает.

Окей, я не гордая, дождусь своей очереди. И плевать, что у меня нет выбора.

Участок за домом освещён тусклым светом переноски и всполохами прогорающего костра, над которым спиной ко мне хлопочет высокий парень в красных трениках. Похоже, он и есть тот самый таинственный любитель выделиться из серой массы.

Поставив поднос с мясом на огромный стол-пень, окружённый ещё четырьмя пенёчками поменьше, взволнованно мнусь, не зная с чего начать разговор. Казалось бы, скажи «привет», а дальше само завяжется, но есть в нём что-то нехорошее, что сбивает меня с толку.

Эти широкие плечи, обтянутые серой толстовкой, длинные ноги, узкие бёдра, копна взъерошенных на макушке светлых волос – всё кажется до дрожи в поджилках знакомым. Опасным. Враждебным.

Да быть того не может…

Я медленно пячусь вбок, не сводя глаз с резко напрягшегося тела. Поворот головы, игра бликов на высоких скулах, слабый отблеск костра на дёрнувшейся вместе с недоверчивой улыбкой серьге: отныне все мои прошлые проблемы детский лепет перед новым испытанием – не влипнуть в ещё большее дерьмо.

Беда, Сергей, Тимур – сколько ещё имён в его арсенале?

– Дешёвка… – пораженно склоняет он голову набок.

– Идиот… – вскрикиваю я, теряя равновесие. Надо же было так не вовремя запнуться о пень!

– Только не говори, что Александр твой отец, – рычит Беда, рывком поднимая меня за шкирку, и встряхивает так, что я только чудом не прокусываю себе язык. – Мало того что у нас общий знакомый, одна группа, так теперь ещё дом с тобой делить?! Почему ты? Так не бывает! Сгинь! Вали к чёрту из моей жизни! Я не хочу иметь с тобой ничего общего.

– Пусти, полоумный! – я упираюсь всеми силами, пытаясь помешать ему выпнуть меня со двора, ибо, судя по направлению, движется Беда прямёхонько к забору. – Ты не можешь просто взять и вышвырнуть меня как бездомного котёнка!

– И кто ж мне помешает? Я уже это делаю, – огрызается он, игнорируя мои тычки и царапанье. – Скажу, что никого не видел, а сунешься обратно, утоплю в первом попавшемся колодце. Понятно тебе, Холера?

Сглотнув, вскидываю взгляд на его напряжённую шею, со вздутыми, натянутыми от ярости жилами. Мои ноги волочатся по земле, рёбра горят под сильными пальцами. Да что он себе позволяет?

– Ты нормальный вообще?!

Глупый вопрос.

– Заткнись, бесишь.

– Молодёжь, а вы что творите?

Никогда не думала, что так обрадуюсь прокуренному голосу Анжелы!

– Избавляемся от ненужного хлама, – не сбавляя шага, отзывается Беданов.

– А ну, стоять, паразит! Так и знала, что нужно было знакомить вас заранее. Вымахал выше матери, а совести так и не появилось. Лера тебе почти сестра! Оставь девочку в покое и немедленно извинись.

– У меня только одна сестра, и зовут её Ма-ри-на, – ёрничает он, невозмутимо протаскивая меня мимо уронившего челюсть отца. – Александр, вечер добрый! Прошу меня извинить, но это ради общего блага. У меня на вашу дочь жуткая аллергия, и поверьте, это взаимно. Ай-й-й…

– Отпусти девчонку! – грозно басит Анжела, сцапав своего двинутого отпрыска за ухо. Взгляд моего застенчивого папы в этот момент загорается таким восхищением, словно перед ним не обычная бойкая тётенька, а как минимум посланник небес.

– Вы мне потом ещё спасибо скажете, – возмущённо шипит Беда, ещё крепче затягивая ворот на моей шее. Частично потеряв возможность дышать, я захожусь судорожным кашлем.

– Ты мне поговори, негодник. Тронешь её хоть пальцем и можешь забыть о том, чтобы видеться с Маринкой. А ну-ка быстро красиво извинился и марш жарить мясо!

Едва почувствовав свободу, я на рефлексах прошмыгиваю к Анжеле за спину, мгновенно осознавая, чем же она так зацепила отца – за ней как за каменной стеной. За всех решит, со всеми разберётся. Никаких тебе забот и ответственности.

– Извини, – сквозь зубы цедит Беданов, утверждая меня во мнении, что, несмотря на навязанную покорность расправа не за горами.

– Я сказала красиво, Тимур.

– Извини, пожалуйста, – довольно резко повторяет он, и так как пальцы Анжелы всё ещё сжимают его ухо, одаривает меня дружелюбной улыбкой. Настолько дружелюбной, насколько способен улыбаться оголодавший каннибал, повстречав незадачливого туриста.

– Свободен, – отпустив присмиревшего сыночка, Анжела окидывает его внимательным, исполненным грусти взглядом. – Пора взрослеть, Тимур, тебе давно не двенадцать. Я хочу, чтобы вы подружились. Теперь забота о Лере твоя прямая обязанность, и чтоб больше никаких фокусов!

– Хорошо, мам, – его выразительное лицо как-то подозрительно быстро светлеет, наводя на совсем уж нехорошие мысли. – Я о ней позабочусь как следует…

– Молодец, сынок. Ты у меня самый лучший.

Господи, она в своём уме? Как можно верить, что эта ходячая беда и самый настоящий кошмар во плоти вдруг ни с того ни с сего начнёт себя вести по-человечески?!