Чёрное солнце

Лера

Я лежу на Тимуре, удобно устроив голову на крепком плече, полностью опустошённая и в то же время наполненная до краёв отголосками пережитого блаженства. Где-то на краю сознания мелькает опасение, что ему может быть тяжело, но мне сейчас сложно даже ворочать мыслями не то чтобы давать какие-либо команды ватному телу. Чувствую себя вязаным мишкой, что нацелил на нас пуговицы глаз, наполовину свесившись с кровати.

– Михалыч, не нужно так смотреть, у тебя не было шансов, – тихо смеётся Тимур, словно подслушав мои мысли. Пальцы его правой руки неторопливо перебирают мои волосы, а левая ладонь расслаблено лежит на пояснице. – Сгоняй лучше за сигаретами.

– Мне встать? – чуть приподнявшись, целую ямочку на его подбородке и только тут понимаю как холодно в комнате. Вялыми непослушными руками пытаюсь натянуть на нас край одеяла.

– Будешь продолжать так на мне ерзать, и встану я, – лениво улыбнувшись, он ловко меняет нас местами, после чего невесомо касается губами сначала одного века, затем второго. Заворачивает меня в смятое одеяло и перекладывает на кровать. Носится, как с дитём, но сейчас это даже приятно. – Тебе нужно отдохнуть. Я быстро, не скучай.

Улыбнувшись, провожаю взглядом его широкоплечее гибкое тело, впервые в жизни до чёртиков довольная тем, что поступила как плохая, очень легкомысленная дочь. Вскоре ловлю себя на том, что вслушиваюсь в тишину, пытаясь уловить звук возвращающихся шагов, но в этом мало смысла, у Тимура феноменально бесшумная поступь. Спустя ещё минут десять сажусь на кровати и, обняв себя за плечи, принимаюсь хмуро коситься на скомканное полотенце в углу. Пообещав себе ни о чём не жалеть я как-то всерьёз не задумывалась о том, что буду чувствовать, если наш роман действительно окажется мимолётным.

– В последний раз, когда у тебя было такое выражение лица, ты попыталась проломить мне череп скрипкой.

За тупым уколом грусти пропускаю момент его появления. Теперь во все глаза разглядываю своё босоногое чудо в широких спортивных штанах, с заложенной за ухо сигаретой и двумя дымящимися кружками в руках.

– Что это? – подозрительно кошусь на протянутый напиток, представляющий собою шипящую смесь с ярко выраженным синтетическим запахом.

– Извини, детка, шампанского на кухне не нашлось. Пришлось выбирать между просроченным кефиром и рассолом, так что я решил не заморачиваться и сделал нам по коктейлю.

– Беданов, ты больной?

– Пока нет, но у нас есть все шансы заработать пневмонию. Так что пей, давай.

– Это что, порошок от простуды?

– Бинго! Не Дом Периньон, но тоже пузыри пускает. Давай, не ломайся, всё-таки дождь даже для ноября получился холодноватым.

Вложив мне в руки кружку, Тимур чуть ведёт головой призывая подвинуться. Удобно уместиться на узкой кровати получается не сразу поэтому, опершись лопатками о железную спинку, он просто поднимает свободную руку, чтобы я могла к нему привалиться.

Кожа к коже, щекотка дыхания в волосах, грубые пальцы, вычерчивающие узоры чуть выше моего локтя – такая обезоруживающая близость всё ещё непривычна и по-особому волнительна.

– За что пьём? – тихо спрашиваю, ожидая услышать очередную легкомысленную шутку.

Тимур отвечает серьёзно и коротко:

– За нас.

Напиток на вкус не такой уж и мерзкий, но горечь сомнений так и скребет нёбо не озвученным вопросом:

– Если бы полотенце этой ночью осталось чистым, мы бы тоже сейчас пили за нас? Или убедившись в Серёгиной правоте, ты бы просто периодически пользовался мной как… как… – так и не сумев заставить себя выговорить матерное слово в свой адрес, запрокидываю голову, чтобы видеть выражение его лица.

Тимур смеётся и коротко целует меня в висок, плотнее прижимая к себе.

– Ничего бы не изменилось. Я бы считал, что мне без разницы и это было бы правдой, – пальцы чуть сжимают мой локоть, разливая во мне тепло и умиротворение. – Но сейчас я признаю, что подарка шикарнее мне жизнь ещё не делала, и это тоже правда.

Он пытается отпить из моей кружки, на что я угрожающе клацаю зубами у его носа.

– У тебя есть своя.

– А так я, может быть, узнаю твои мысли, – фыркает он и, вскинув брови, ухмыляется. – Серьёзно? Ты продолжаешь брезговать даже после того как у тебя во рту побывал мой язык? – почему-то после этой фразы мы замолкаем каждый думая о своём. Вернее Тим не знаю о чём, а я вспоминаю угрозу, которой он вынудил меня раздеться в пролеске. Осадок нашего первого свидания не покидает даже сейчас, когда я по собственной воле нежусь в его объятиях. – Лера… Прости меня. Как баран постоянно ошибаюсь в людях. Я придумаю, как быть с теми снимками. Не переживай.

Поставив пустую кружку на тумбочку, устраиваю голову на его плече и принимаюсь обводить пальцем витки татуировок. Хочу уйти от разговора, потому что ни прощение, ни осознание его мотивов ничуть не облегчают груз унижения. Кауров по-прежнему волен поступить с ними на своё усмотрение: рассматривать, мусолить, показывать другим. И это как раз та грязь, которую не отскоблить принятием. Я никогда не смогу с этим полностью смириться.

– Откуда на тебе столько шрамов? – в попытке отвлечься, поглаживаю многочисленные бороздки на предплечье его левой руки, скрытые под искусно набитым чёрным солнцем.

– Оконное стекло. Порезался осколками.

– А что это у тебя над одним из лучей – надпись? Ром… – щурю глаза, пытаясь разобрать витиеватый мелкий шрифт, но окончание убегает куда-то к локтю. – Согни руку, хочу прочитать целиком.

– Ничего особенного, всего лишь имя.

Тимур склоняется, чтобы задвинуть свою кружку под кровать, но я успеваю заметить, как холодеет прищур серых глаз.

– Кто такой Роман? Только не ври, будто твоё второе имя.

– Ты ведь не отвяжешься, доставала, – улыбается он, удручённо качая головой. – Ладно, не такой уж это и секрет. Роман мой чокнутый папашка. Занятный на самом деле мужик. Жил себе не тужил, любил жену, баловал нас с Маринкой. Как-то вечером, примерно на тринадцатом году семейной жизни, пошёл он с друзьями в баню. Обычный мужской междусобойчик, ничего особенного. Точно не знаю, чем его в тот раз накрыло, толи коньяк попался палёный, толи беленой закусывал, но притопав домой, батя возомнил себя Питером Пеном и решил, что мне самое время немножечко полетать. Так как никакой волшебной пыльцы он мне с собой не отсыпал, я пролетел всего два этажа и бездарно шлёпнулся на клумбу. В итоге горячо любимый отец мной разочарован, у мамы нервный срыв, у меня куча вопросов, гипс и переезд в задницу мира. Как видишь, ты была права, все мои тараканы родом из детства. Теперь иди ко мне, моя проницательная, хитрая лисица.

– Тим, подожди, – утыкаюсь носом ему в ключичную впадину, уворачиваясь от требовательных и настойчивых губ.

– Я и так слишком долго ждал.

– Потому что идиот! – захожусь хохотом от щекотки под рёбрами.

– Тише, Холера. Твой отец купил вчера новый секатор, а я, знаешь ли, не готов повторить участь соседского кота. Мои бубенчики нам ещё пригодятся.

– Тогда убери руки за голову и отвечай на мои вопросы. Иначе я заору.

– Твои угрозы по прежнему не блещут разнообразием, – его пальцы неторопливо скользят по моим рёбрам к затылку и сжимают волосы, срывая неосознанный стон от тепла, резко опалившего низ живота. – Мотивировать можно более приятными способами. Давай, малыш, попробуй, тебе понравится.

– Ладно, умник, – забираюсь на Тимура и, оседлав его ноги чуть ниже бёдер, с удивлением смотрю, как он послушно хватается руками за металлические прутья у изголовья кровати. В полуприкрытых глазах тлеет вызов, ожидание чего-то смутного дерзкого… но я понятия не имею, что делать дальше. Растерянность рождает нервный смешок.

– И-и-и? – иронично взлетает тёмная бровь.

Медленно выдыхаю, выигрывая время, чтобы взять себя в руки и пытаюсь сконцентрироваться на начатом разговоре.

– Почему его имя? Всё ещё любишь?

Тишина и упрямая усмешка, подогревающая вязкое томление меж разведённых ног.

Повторяю вопрос, медленно проводя ногтем указательного пальца от его груди вниз, до впадины пупка. Сомневаюсь, что это тянет на горячий допрос, но Тимуру нравится. Глаза под пиками ресниц становятся совсем чёрными, гипнотическими, а дыхание – гулким, волнующим, напрочь сжигающим вдолбленную в меня родителями скромность.

Осмелев, усиливаю нажим и опускаю ноготь еще на пару сантиметров ниже. Теперь дыхание сбито у обоих. Предвкушение обостряет все органы чувств. Пряный запах страсти с цитрусовыми нотками его геля вызывает дрожь, на языке отчётливо играет мятный вкус недавних поцелуев, и тепло чужой кожи шипит ожогами на нервных окончаниях... невероятно.

– Так и будешь молчать? – убираю волосы за спину, открывая жадному взгляду ноющую от грубых прикусов грудь. В ответ на мою лукавую улыбку, Тимур нервно цепляет зубами краешек искусанной губы рядом с серьгой.

– Повтори вопрос…

Низкие колебания его голоса погружают мои мысли в кромешный ад. Наверное, именно так звучит искушение и похоть. Боже, что я вообще спрашивала?

– Почему его имя? – неуверенно выдыхаю, опуская руку ещё ниже. Среди чешуек змея на его плече выхватываю взглядом затейливое «Ира», почти незаметное, если не искать целенаправленно, но в дурмане желания даже это отходит на второй план.

– Чтобы запомнить боль и больше никогда к себе не подпускать, – раздаётся стальной шёпот, где-то на задворках уплывающего сознания. Грубые ладони, сорвавшись с прутьев, сжимают мои бёдра и рывком приподнимают над собой. Кровать под нами мгновенно заходится истошным скрипом. – Чтоб её… Завтра же придумаем предлог купить тебе новую.

Пара мгновений и он жёстко вжимает меня в шершавую стену, заставляя задыхаться от задушенных стонов.

Эту ночь и всю последующую неделю мы почти не спим. Тимур уходит на рассвете, за полчаса до пробуждения матери, не забыв предварительно вынести мне мозг на тему нелепости всех этих игр в прятки. Поддавшись на уговоры, даже иду с ним смотреть съёмную квартиру – уютную однушку недалеко от центра, но «радовать» отца я пока совершенно неготова.

Не то чтобы я стеснялась своего выбора, просто… не знаю, как объяснить. Нам слишком мало лет, чтобы поверить в раз и навсегда. Настойчивость Тимура порой пугает больше печальной статистики ранних браков. Мы знакомы всего три месяца, почти два из которых были друг для друга набором символов во всемирной Сети. Этого не может быть достаточно для таких кардинальных перемен.

Что если эйфория первых отношений схлынет, и однажды мы проклянем ту ночь, когда так опрометчиво переступили черту? Разве не будет проще тихо разойтись в стороны, не марая своё имя пересудами знакомых и общей родни? Моя неуверенность передаётся Тимуру, он всё чаще злится, давит, пытается влезть мне в голову, но при этом смотрит, как ребёнок на уходящий состав, который уносит все, что ему дорого. Поэтому я молчу и улыбаюсь. Улыбаюсь и молчу…

* * *

– Лер, на черта тебе тухнуть в этом спортзале? – обхватив ладонями моё лицо, Тимур упирается лбом в мой лоб и закрывает глаза, словно делая в памяти беглые зарисовки. Должно быть, никак не привыкнет к нашему счастью и тоже боится, что оно вот-вот просочится как песок сквозь пальцы. – Лучше иди домой, поспишь пару лишних часов. Наберёшься сил. Я по тебе жутко проголодался.

– А ты умеешь подбирать аргументы, – обвиваю его шёю руками и целую смеющиеся губы.

– Шла бы ты, милая, подобру-поздорову, пока я не затащил тебя в раздевалку и наглядно не продемонстрировал всё, о чём подумывал, пока ты стягивала те проклятые стринги.

– Звучит заманчиво, – мурлычу, наслаждаясь приятным теплом, разливающимся в районе солнечного сплетения, которое разжёг его сорванный выдох. Мне нравится, как трещит выдержка Тимура рядом со мной.

– Лер, я серьезно. Там не отапливается. Не хочу, чтобы ты заболела. Беги.

Помня о том, что время без него тянется бесконечно медленно, прогулочным шагом направляюсь в центральный сквер. Там рядом стоит бутик со всякой мелочёвкой вроде талисманов и прочей чепухи. Хочу выбрать ему подарок к Новому году, вдруг амулеты и в правду хоть отчего-то способны уберечь. Упрямец продолжает работать на Армана, отговариваясь необходимостью нормально встать на ноги и самим оплачивать счета, а мне страшно за него. Так страшно, что уже пару дней вижу один и тот же сон, где он стоит в темноте в оконном проеме, и кто-то со всей силы толкает его в искрящуюся осколками бездну.

Чувствуя, как противный холодок привычно сковывает внутренности, спускаюсь в недра подземного перехода и невольно застываю.

Звук откуда-то сбоку…

Этого просто не может быть…

Привалившись плечом к стеклу газетного киоска, прикрываю глаза, чтобы резко вдохнуть и выдохнуть. Я пока ещё в своём уме, не сумасшедшая и даже не жалуюсь на память. А та мне в красках рисует, почему это исключено. Получается у меня галлюцинации?

Я сгибаюсь пополам, сжимая виски до чёрных кругов перед глазами, но звук не исчезает. Он заставляет меня бежать, расталкивая прохожих, не видя перед собою лиц, не слыша несущейся вслед ругани. Есть только я и моя не единожды выплаканная скорбь.

– Виктор… – хватаю воздух онемевшими губами, во все глаза разглядывая каштановые вихры волос, и по-весеннему яркую зелень, в прищуре лисьего взгляда. Мотнув головой, недоверчиво делаю пару шагов навстречу молодому человеку, так и не допевшему свой душераздирающий куплет. Куплет, написанный им для меня почти два года назад.

Он реагирует не сразу. Внимательно смотрит, словно к чему-то прислушиваясь, затем просто шагает навстречу и порывисто прижимает к своей груди. Такой знакомый, уютный, а главное осязаемый! Живой. Это открытие сминает мой разум в бесполезный газетный комок, и я повисаю на его шее, бессвязно мыча сквозь частые всхлипы, задыхаясь от недостатка кислорода, точно так же как задыхалась от отчаянья над его могилой.