Глава 25

Оборачиваюсь и вижу нашего декана. Полноватый мужчина лет за шестьдесят, темный костюм, очки в тонкой металлической оправе, намечающаяся лысина. Дергаюсь, чтобы как-то исправить ситуацию, отодвинуться от Кира, но он не отпускает. Уверенно берет мою руку в свою прямо на глазах у начальства и этим повергает меня в ступор. Я начинаю понимать еще меньше, чем до этого.

– Пришли уже? – декан добродушен и против моих ожиданий не собирается линчевать нас прямо на месте. Постойте, а где гром и молнии? Где вселенский разнос? – Прошу прощения, что заставил ждать, Никитин поймал в коридоре.

Незнакомая фамилия не говорит мне ровным счетом ничего, но видимо этот Никитин – высокого полета птица, раз даже декан был вынужден уделить ему внимание. Василий Васильевич тем временем подошел к столу и опустился в кожаное крутящееся кресло. Нам коротко махнул на стулья напротив, и мы с Киром тут же послушно занимаем их.

– Ну что, голубки, – декан со значением смотрит на наши все еще сцепленные по инициативе Подольского руки. Кажется, моя побелела от напряжения. – Анонимка на вас пришла. Жалуются на неподобающее поведение, – я уже готовлюсь вовсю лепетать оправдания, но Василий Васильевич жестом приказывает молчать. Приходится сомкнуть губы и обреченно выслушивать, что же он скажет дальше, без права на самозащиту. – Отвечать на нее необходимости нет, а вот провести проверку по факту я обязан. Так что, студентка Васильева, совершал доцент Подольский в отношении вас какие-либо неправомерные действия? Может быть, нарушал личные границы, угрожал, приставал в конце концов? – на последних словах декан со значением хмыкает.

– Нет! – излишне эмоционально выкрикиваю я и мотаю головой для пущей убедительности.

– Точно? – лукаво переспрашивает он.

– Абсолютно, – смотрю прямо в глаза декану и знаю, что вру. Он тоже это знает, но конечно же делает вид, что верит моим словам. Не потому что старательно выгораживает подчиненного, нет. Просто видит, что ничего предосудительного между нами действительно не происходит.

– Вот и разобрались, – довольно потирает он ладони. – И, Подольский, – голос его суровеет, – чтобы никаких больше вольностей в стенах университета. На улице можешь делать, что хочешь, а тут я такого не потерплю. В противном случае сниму все надбавки и повешу на тебя всю общественную нагрузку. Будешь у меня каждый день до ночи на кафедре сидеть. Понятно?

– Абсолютно, – зеркалит Кир мой ответ. Но кажется, отповедь начальства его совсем не впечатлила. – Никаких вольностей внутри университета.

– Идите, – машет устало рукой декан, и я поднимаюсь даже быстрее Кира – так мне хочется поскорее оказаться на свободе. Мы движемся к двери, как резкий голос декана останавливает нас:

– Подольский! – Василий Васильевич взглядом указывает на наши сцепленные руки.

– А, да, прошу прощения, – Кир растягивает губы в обескураживающей улыбке и медленно отпускает меня.

– Что это было? – уже в коридоре несчастно бормочу я. Не так мне виделся визит к декану. Совсем не так. Не то чтобы я жаловалась, но обрести понимание хотелось.

– В каком смысле?

– Я думала, он нас как минимум убьет, а он…

– А, ты это имеешь в виду, – легко смеется Кирилл. – Так у нас нигде не прописано, что близкие отношения между преподавателем и студентом под запретом. Нет такого закона, и устав университета этого не запрещает. Ты не знала, да? – Кирилл со снисхождением смотрит на меня. – Сильно испугалась?

Я киваю. Так хочется прижаться к нему и почувствовать его уверенность, напитаться ей, но я не могу.

– Идем, покормлю тебя, на обед же ты не успела. Он снова протягивает мне руку, но свою я прижимаю к груди.

– Кирилл! – возмущенно шиплю. – Ты опять?

– Прости, постоянно хочу к тебе прикасаться, – легко признается он, а я чувствую, как краска заливает щеки.

Получать такие откровения от того, кого всегда считала запретным плодом, дико непривычно. Слишком уж резко все изменилось там, в кабинете ректора, и откровения Кирилла пошатнули меня, столкнули с накатанной колеи, что я выстлала поверх абсолютной уверенности в своем выборе.

– Лизка все-таки сдала нас, – бормочу, лишь бы отвлечься на что-то. Гадкий поступок приревновавшей подруги почти не задел, но напугалась я знатно. – А мужества показать лицо ей не хватило.

– Не думай о ней, – отмахивается Кир. – Не от счастливой жизни она это сделала, счастливые люди не стремятся подгадить другим. Знаешь, я даже рад, что так случилось, зато нам удалось откровенно поговорить.

– И я теперь могу не ходить на дополнительные? – невинно хлопая глазками, закидываю удочку.

– Ни за что! Неужели ты думаешь, я добровольно откажусь от возможности на законных основаниях провести с тобой время?

– Это нечестно! – возмущенно луплю его по плечу, всю милоту с меня как рукой сняло. – Я весь материал знаю, и к тому же мне работать нужно.

– Я буду приходить и оставлять тебе щедрые чаевые, – играет Кирилл бровями. – Они с лихвой покроют твои потери.

– Кири-и-илл! – возмущенно тяну, но Кир лишь звонче смеется.

Заплатить за обед он мне не позволяет. Выбирает для нас столик и садится со мной, хотя для преподавателей предусмотрен отдельный зал, а в общем едят одни студенты.

– На нас косятся, – жалуюсь я несчастно.

– На нас даже никто не смотрит, – со снисходительной улыбкой поправляет Кирилл, а я оглядываюсь и понимаю, что действительно те, кто еще не успел убежать на занятие, ровным счетом не обращают на нас никакого внимания.

А после того, как мы доедаем обед, он действительно ведет меня в аудиторию, чтобы целых полтора часа посвятить учебе. Кирилл дает мне распечатанный конспект лекций и заставляет переписывать его в тетрадь. На все мои возмущения отвечает, что так я лучше запомню, чем если бы просто взяла листы и не глядя убрала их в сумку. Он устраивается за преподавательским столом, я же сажусь за примыкающую к нему парту, так что Подольскому прекрасно видно все, что я записываю.

По ходу он комментирует то, что я пишу, объясняет и задает наводящие вопросы. Никаких двусмысленных ситуаций или приставаний, ничего из того, чего я так опасалась, не происходит. Видимо, наш разговор в кабинете декана так повлиял на поведение Подольского.

Но если быть уж совсем откровенной, то такого внимания от Кира мне как раз и не достает. Мне нужно постоянное подтверждение его недавним словам – слишком уж глубока моя неуверенность, именно поэтому я делаю все, чтобы его получить. Вздыхаю глубоко, так чтобы грудь ходуном ходила в вырезе так удачно одетого сегодня свитера, задеваю его ноги своими, дую губы и накручиваю локоны на палец. Кирилл определенно замечает все мои потуги, но ведет себе безупречно, ровно так, как и полагается доценту. И лишь искорки, пляшущие в глубине его глаз сообщают мне, что ему все это нравится.

– Ну что, Васильева, – наконец, он поднимается из-за стола и потягивается. – Двойка вам за поведение… – его губы чуть подрагивают, не давая улыбке проступить на поверхности, и я уже готовлюсь дать остроумный ответ, как на всю аудиторию раздался звонок моего телефона.

Сердце почему-то пропускает удар. А когда я вижу фотографию лучисто улыбающейся в объектив бабушки, непроизвольно хмурюсь – она точно должна знать, что сейчас я на занятиях. А значит, просто так звонить не станет.

– Алло? – настороженно зову я.

– Анна Васильевна вам кем приходится? – не здороваясь, спрашивает какой-то усталый мужской голос, а у меня как будто весь воздух в легких мгновенно заканчивается.

– Бабушка, – мой голос похож на скрежет ржавого металла, такой же трухлявый и неприятный.

– Родственница значит? – вроде как радуется незнакомец.

– Что с бабушкой? – я не выдерживаю неторопливого темпа беседы, заданного мужчиной.

Кирилл считывает испуг, что просто не может не отразиться на моем лице и в поведении, и тут же оказывается рядом. Взглядом спрашивает, что случилось, но я и сама пока задаюсь этим вопросом, поэтому ответить ничего не могу. Только бы ничего непоправимого!

– Ваша бабушка сейчас в реанимации… – мужчина на том конце провода представляется врачом, что-то бубнит про инсульт, про документы и возможную операцию, которая в любой момент может понадобиться, сыпет непонятными терминами, типа «геморрагический», а я только и могу, что беспомощно держать трубку у уха и смотреть в полные беспокойства глаза Кирилла.

Сосредоточиться на словах врача не получается. Мозг вырывает из контекста отдельные редкие слова, но постичь их смысл никак не удается. Я теряюсь в обрушившемся так внезапно шквале информации, не могу принять, что моя реальность вновь изменилась, и теперь впереди неизвестность. Кир забирает из моих слабых пальцев трубку и сам общается с доктором. Я не сопротивляюсь. С радостью перекладываю этот груз на его плечи, потому как мои попросту не выдерживают. Еще чуть-чуть, и я бы рухнула под его тяжестью. Витаю в сумбурных мыслях и никак не могу прорваться сквозь вязкий туман паники. Никак не могу обрести ясность.

– Бабушка теперь умрет? – жалко спрашиваю я, когда Кирилл отключает связь. Рот кривится от переизбытка эмоций.

– Нет, конечно нет. С ней все будет хорошо, – мягко уверяет Кир, притягивает меня к себе, и я утыкаюсь носом в рубашку, напитавшуюся его теплом. Он принимается гладить меня по волосам, а я борюсь с подступающими слезами. Близость Кирилла словно дала им отмашку, и теперь истерика так и норовит вырваться и со всей силы хлынуть на благородного Подольского. Мы стоим так несколько минут, пока он не говорит тихо: – Нужно ехать за документами.