Глава 16. Чужая территория

Арина

Сегодня у нас индивидуальный сеанс с Катей, и в приёмной тихо. Только Даша перебирает бумаги за стойкой, да за окном моросит мелкий дождь, превращая улицы в зеркальные реки. Катя должна прийти через десять минут, и я успеваю выпить чашку зелёного чая, просмотреть заметки к сегодняшнему сеансу, настроиться на рабочий лад.

Но дверь открывается раньше, чем я ожидаю. И входит не Катя.

Елена Морозова стоит на пороге приёмной, и я вижу её впервые после той встречи в больнице. За два месяца она изменилась – похудела, под глазами залегли тени, но взгляд остался прежним: острым, цепким, оценивающим. На ней дорогое пальто цвета бордо, волосы уложены в идеальную гладкую причёску, макияж безупречен.

– Арина Сергеевна, – голос её звучит ровно, даже вежливо, но я чувствую скрытое напряжение, которое вот-вот прорвётся наружу. – Мне нужно с вами поговорить.

– Здравствуйте, Елена, – говорю я, поднимаясь из-за стола. – У нас сейчас сеанс с Катей, но если вы хотите поговорить, мы можем назначить отдельную встречу…

– Я не буду ждать отдельной встречи. – Она перебивает меня и, не дожидаясь приглашения, проходит в кабинет, сбрасывая пальто на спинку стула. – У меня к вам разговор. Прямо сейчас.

Даша вопросительно смотрит на меня из приёмной. Я киваю ей – пусть пока не впускает Катю, когда та придёт. Закрываю дверь кабинета и поворачиваюсь к Елене.

– Хорошо. Я слушаю.

Она стоит посреди кабинета, и я вижу, как её пальцы нервно сжимают ремешок сумки. Её лицо напряжено, но она ещё держит себя в руках.

– Я знаю про вас и Олега, – говорит она, и голос её срывается на высокие ноты. – Катя проговорилась. Сказала, что папа приносит вам цветы. Что вы остаётесь после сеансов. Что вы… – она замолкает, сглатывает, – что вы ему нравитесь.

Я молчу. Внутри недобро холодеет, но я не подаю виду. Профессиональная выучка – держать лицо, даже когда внутри всё рушится.

– Елена, я понимаю ваше беспокойство, но…

– Вы не понимаете! – Она повышает голос, и я вижу, как трещина в её самообладании превращается в пропасть. – Вы – психолог моей дочери! Вы должны помогать, а не спать с её отцом!

– Между мной и Олегом ничего нет, – говорю я ровно. Это правда. Пока правда.

– Пока, может, и нет, – Елена делает шаг ко мне, и я чувствую запах её резких духов. – Вы отняли у меня дочь, теперь хотите отнять и его?

– Я никого не отнимаю, – говорю я, стараясь сохранять спокойствие, хотя понимаю, что начинаю закипать. – Катя сама выбрала жить с отцом. Я просто помогаю ей восстановиться. Вы сами меня позвали, просили о помощи. Так?

– А вы там помогаете? – Елена переходит на крик. – Вы её настраиваете против меня! Она не разговаривает со мной, не отвечает на звонки, а с вами – часами сидит, рисует, говорит о чувствах! Вы её украли!

– Я дала ей то, что не могли дать вы, – говорю я спокойным, но твёрдым голосом. – Безопасность и принятие. Без условий и требований быть лучшей.

Елена замолкает. Её лицо бледнеет, потом заливается краской. Я вижу, как в ней борются два желания – ударить меня и разрыдаться. Она выбирает первое.

– Вы… вы не имеете права! – кричит она. – Я её мать! Я имею право воспитывать её так, как считаю нужным!

– Даже если ваше воспитание чуть не убило её? – спрашиваю я тихо.

В этот момент дверь открывается.

На пороге стоят Олег и Катя. Катя – бледная, с расширенными глазами, сжимает в руках рюкзак. Олег – с каменным лицом, но я вижу, как напряжены его челюсти, как сжаты кулаки.

– Мама? – голос Кати – тонкий, испуганный, почти детский. – Что ты здесь делаешь?

Елена оборачивается. Увидев дочь, она на секунду теряет свою агрессивную энергию – её лицо смягчается, она тянет руки к Кате.

– Дочка, я приехала поговорить. Я волнуюсь за тебя. Ты не отвечаешь на звонки…

– Потому что я не хочу говорить! – Катя отступает на шаг, прячась за спину отца. – Ты всегда кричишь. Ты всегда требуешь. Я устала!

– Я не кричу, – Елена повышает голос, и сама не замечает этого. – Я просто хочу, чтобы ты знала: эта женщина, – она тычет пальцем в меня, – она не твоя мать. Она чужая. Она хочет занять моё место!

– Мама! Арина Сергеевна не занимает твоё место, – Катя говорит тихо, но твёрдо. – Она со мной просто разговаривает, и мне с ней хорошо. Понимаешь? Она не требует от меня быть такой, какой хочет меня видеть. А ты всегда требовала.

Елена смотрит на дочь, и в её глазах явно читается страх. Она теряет контроль – не над ситуацией, над дочерью. И это страх человека, который понимает, что проигрывает.

– Это ты во всём виноват! – Елена поворачивается к Олегу, и её голос срывается на визг. – Ты всегда умел настраивать людей против меня! Ты настроил против меня дочь, теперь нашёл себе новую бабу и…

– Замолчи, – Олег произносит это тихо, но в его голосе такая сталь, что Елена замолкает на полуслове. – Не смей говорить о ней в таком тоне.

– О ней? – Елена переводит взгляд с Олега на меня, и в её глазах – ненависть. – Ты уже защищаешь её? Передо мной? Перед матерью твоей дочери?

– Она спасла нашу дочь, – говорит Олег. – Ты этого не сделала. Я этого не сделал. Она сделала.

– Она – шарлатанка! – кричит Елена. – Она спит с пациентами! Я напишу жалобу в профессиональную ассоциацию! Пусть проверят, как она работает!

– Мама, прекрати! – Катя не выдерживает. Её голос срывается на плач. – Прекрати! Ты всё портишь! Всё!

Она выбегает из кабинета. Я слышу, как хлопает входная дверь, как Даша что-то кричит вслед, но Катя не останавливается.

– Катя! – Олег бросается за ней, но на пороге останавливается, оборачивается. Смотрит на Елену. – Ты – истеричка. Ты всегда была истеричкой. Тебя надо лечить. Я жалею, что уговорил тогда тебя бросить сеансы у Арины. Дурак был. Убирайся отсюда.

– Олег…

– Убирайся, – повторяет он.

Елена смотрит на него, на меня, на пустой дверной проём, куда убежала её дочь. Её лицо искажается – от злости, от боли, от унижения. Она хватает пальто со стула, бросает на меня последний взгляд, полный ненависти, и выходит, громко хлопнув дверью.

Олег задерживается на секунду. Подходит ко мне.

– Прости, – говорит он. – Я не знал, что она придёт. Я не…

– Беги за Катей, – перебиваю я. – Она сейчас нуждается в тебе больше, чем в ком-либо.

Олег кивает и выбегает.

Я остаюсь одна.

Стою посреди кабинета, смотрю на пустые кресла, на диван, где обычно сидит Катя. В голове – голос Елены: «Она спит с пациентами! Я напишу жалобу!»

Она права. Не в том, что я сплю с пациентами – это неправда. Но в том, что мои чувства к Олегу уже влияют на терапию. Я не могу быть объективной. Я не могу быть профессиональной. Я не могу быть той стеной, о которую разбивается боль, потому что эта стена уже дала трещину.

Я сажусь в кресло, тру виски. Я боялась этого. Знала, что рано или поздно придётся выбирать. И вот выбор стоит передо мной.

Я сижу в кабинете, смотрю на телефон, и внутри всё сжимается. Дарья заглядывает в дверь, спрашивает, нужна ли помощь. Я качаю головой. Она закрывает дверь, и я остаюсь в тишине.

Я принимаю решение. Не сразу – я обдумываю его со всех сторон, взвешиваю. Но решение уже созрело. Я знаю, что должна делать.

Я звоню Олегу. Он отвечает после первого гудка.

– Катя у меня, – говорит он. – Мы в машине. Она плачет, но я рядом.

– Олег, – стараюсь говорить спокойно, хотя внутри всё бушует. – Я приняла решение. Я перевожу Катю к другому специалисту.

Тишина в трубке. Такая долгая, что я проверяю, не оборвалась ли связь.

– Что? – наконец произносит он. – Зачем?

– Елена права, – говорю я. – Мои чувства к тебе влияют на терапию. Я не могу быть объективной. Это может навредить Кате.

– Ты не можешь, – голос Олега становится жёстче. – Ты – единственная, кому она доверяет.

– Она доверится другому, – говорю я, хотя сама не уверена в этом. – Я найду хорошего специалиста. Проконсультируюсь с Ильёй Андреевичем. Но я не могу продолжать.

– Арина, – он произносит моё имя так, что у меня сжимается сердце. – Пожалуйста. Не делай этого.

– Я должна, – говорю я. – Это профессионально. И это правильно.

– Правильно? – В его голосе горечь. – Ты говоришь о правильности? После всего, что было?

– Именно поэтому, – говорю я. – Потому что было. Потому что я не могу отделить свои чувства от работы. Потому что каждый раз, когда ты входишь в кабинет, я думаю не о том, как помочь Кате, а о том, как не смотреть на тебя слишком долго.

Он молчит. Я слышу его дыхание – неровное, частое.

– Ты не можешь просто взять и уйти, – наконец говорит он. – Ты нужна ей.

– Я нужна ей как психолог, – говорю я. – Но я перестала быть психологом в тот момент, когда позволила себе чувствовать.

– Арина…

– Я перезвоню завтра, – перебиваю я. – Дам контакты коллеги. Она очень хорошая, Кате понравится.

Я сбрасываю вызов, не дожидаясь ответа.

Кладу телефон на стол и закрываю лицо руками.

Я сделала это. Я приняла правильное решение. Профессиональное и этичное.

Почему же тогда внутри – пустота?

***

Вечером я звоню Илье Андреевичу. Рассказываю о ситуации. Он молчит долго, потом вздыхает.

– Арина, – говорит он, – ты поступила правильно. Ты это знаешь.

– Знаю, – отвечаю я. – Но почему мне так больно?

– Потому что ты человек, – говорит он. – А человеку всегда больно, когда он отказывается от того, что любит. Даже если это правильно.

– Я не люблю его, – говорю я. – Я не могу его любить.

– Арина, – Илья Андреевич вздыхает. – Ты врёшь себе. И это хуже, чем любой скандал с бывшей женой. Признай хотя бы себе, что он тебе небезразличен.

Я молчу.

– Ты сделала профессиональный шаг, – продолжает он. – Теперь сделай человеческий. Дождись, пока Катя придёт в норму. А потом разберись со своими чувствами. Не прячься за этикой.

– Я не прячусь.

– Прячешься, – мягко говорит он. – Ты всегда пряталась. Сначала за работой, потом за сыном, потом за пациентами. Теперь за профессиональной этикой. Арина, сколько можно?

Я не нахожу ответа.

– Подумай, – говорит он. – И не торопись переводить Катю. Дай ей время привыкнуть к мысли. Дай себе время.

Он отключается.

Я смотрю на телефон. Я поступила правильно, даже Илья Андреевич подтвердил.

Почему же тогда я чувствую себя предательницей?