Глава 2

июнь, 2025 год, Москва

Алиса смотрела на свое отражение и чувствовала, как ненавистная ткань платья буквально душит ее. Оно было пыльно-розовым, с дурацким кружевным воротником.

Эдик принёс его месяц назад, очень довольный, распахнул коробку, как фокусник.

— Примерь! Это чтобы маму удивить. Она обожает этот цвет.

— Я похожа на зефирку, — сказала Алиса, разглядывая себя в зеркале.

— В нем ты такая… ну, такая правильная, — ответил он серьёзно. — Моей маме понравится.

— Отличный комплимент! — фыркнула Алиса.

— Хорошо, вот тебе другой. Ты похожа на девочку с картины, — улыбнулся Эдик, обнимая её. — На нежную, красивую девочку. Мою.

Она тогда рассмеялась и поцеловала его.

Алиса думала, что ненавидит это платье сильнее всего на свете. Но это было неправдой. Сильнее всего она ненавидела себя в нем.

Она стянула волосы в аккуратный, гладкий пучок, открыв худую шею и бледное лицо. Скулы, темные ресницы, никакой косметики — свекровь считала макияж вульгарным: “Ты же мать, Алиса, а не фотомодель”.

Мать. Это был ее единственный козырь в этой семье, и Алиса пыталась использовать его, нащупать хоть какую-то опору.

— Мама, смотри, — Мишка выбежал из комнаты, держа в руках пластикового тираннозавра. — Рекс хочет торт!

— Нельзя кусать тортик, Рекс еще не вымыл лапы, — Алиса улыбнулась, наклонившись к сыну. — Папа придет, и мы поедем к бабушке и дедушке.

Мишка нахмурился.

— К бабушке Инне?

— Да, милый. К бабушке Инне.

Бабушка Инна пахла пирогами и духами, которые Алисе казались слишком тяжелыми. Бабушка Инна всегда гладила Мишку по голове и говорила: “На кого же ты похож, лапочка? Весь в папу”. Она никогда не говорила про маму.

Алиса для нее была пустым местом, девушкой, которая “втерлась в доверие”, “залетела” и испортила жизнь ее успешному сыну. Алиса не спорила. Она думала, что если будет хорошей, правильной, незаметной — однажды они ее примут. Настя называла это “стокгольмским синдромом”.

Эдик не звонил весь день. Утром она снова была на съемке. Жутко устала, но заказчик маленького косметического бренда будет доволен. Алиса знала это по тому, как ровно ложились тени, как текстура на макро казалась бархатной, живой. Она умела делать вещи красивыми. Это было её даром.

Потом забрала Мишку из садика. Нянечка, тётя Зина, сказала, что скоро они закрываются до сентября. Она думала о няне. Но Эдик сказал: “Зачем тебе няня? Ты же сидишь дома, сама справишься”.

Она думала: может, свекровь поймёт? Если попросить... Но тут же одёргивала себя. Свекровь всегда на стороне сына. Всегда.

Алиса взяла телефон, чтобы проверить время, и устало выдохнула. Она снова забыла вывести телефон из беззвучного режима. Экран горел пропущенными. Свекровь — четыре вызова. Свекор — один. Сообщение от мамы: «С днем рождения, доченька! Как отметили? Целую».

Алиса закусила губу. Эдика не было. Шесть часов вечера — учитывая пробки, они должны были уже выезжать.

Она набрала его снова. Длинные гудки. Потом он сбросил.

— Эдик, — написала она голосовое сообщение в мессенджере, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты где? Мы опаздываем.

«Прочитано» и тишина.

Мишка возил машинку по дивану. Алиса смотрела на стрелку часов и чувствовала, как внутри её копится раздражение.

В восемь Алиса покормила Мишу ужином, Эдик не перезвонил. В девять Алиса отправила сынв чистить зубы. Телефон завибрировал снова — Свекровь.

Алиса сбросила вызов. Потом написала: “Инна Давидовна, мы задерживаемся. Эдик в пробке”.

Ложь далась легко — в последнее время Эдик часто задерживался.

В десять Алиса читала сыну книжку про пиратов, меняя голоса. В одиннадцать перевозбужденный Мишка уснул, обняв динозавра. Алиса сидела в темной кухне, смотрела на огни за окном и пыталась не думать.

Не думать о том, что ей всего двадцать два.

Не думать о том, что в семнадцать она, наплевав на бабушкины проклятия, сбежала в Москву.

Не думать о том, что в девятнадцать она верила в Эдика. В его обещания, в его «ты особенная», в его разбитые мечты о музыкальной карьере, которые он так трогательно ей доверял. Она думала: он просто сложный. Он просто не нашел себя. С появлением Мишки он остепенится. Он же любит ее.

Он говорит, что любит её.

Замок щелкнул в половине первого.

Алиса вздрогнула, выныривая из ступора. В прихожей зажегся свет, послышался грохот — Алиса поняла, что он пьян. Эдик всегда становится неуклюжим, когда переберет.

— Алиса! — позвал он громко, растягивая гласные. — Алиса-а-а, ты где? Я пришел!

Она молчала, глядя, как он вваливается в кухню, сияя пьяной улыбкой. Волосы растрепаны, рубашка наполовину выбилась из джинсов, щеки горят румянцем. Красивый. Даже сейчас.

— Сюрпри-и-из! — Эдик широко раскинул руки, едва не смахнув со стола салфетницу. — Ты не спишь! А я думал, ты спишь! А ты не спи-и-ишь. Это судь-ба!

— Эдик, — тихо сказала Алиса. — Ты где был?

— Где я был? — он картинно закатил глаза, изображая глубокую задумчивость. — Великий философский вопрос. Где мы все были, когда мир сотрясали катаклизмы? Я был…, — он театрально взмахнул рукой, — …на работе!

— Ты обещал закончить пораньше.

— Моя работа, — Эдик поднял палец, споткнулся о собственную ногу и оперся на столешницу, — это образ жизни. Ты не понимаешь. Это тусовка. Это движ! Я там нужен, Алиса! Меня там ждут.

— А нас, — она запнулась, — меня… тебя ждали здесь.

— Ну вот, — он обиженно надул губы, как ребенок. — Ты опять. Вечно ты чем-то недовольна. Я прихожу такой весь… а ты меня встречаешь, как надзирательница. Давай, улыбнись! — он потянулся к ее лицу, пытаясь растянуть уголки губ пальцами. — У тебя день рождения! Ну где твое настроение, а?

— Ты забыл.

— Ничего я не забыл, — Эдик полез в карман, долго шарил, вытащил смятый чек, комок засохшей жвачки, ключи. — Блин. Куда оно делось… Я тебе купил, серьезно. Такие сережки… маме бы понравились.

Алиса смотрела, как он хлопает себя по бокам, и внутри разрасталась холодная, спокойная пустота.

— Не ищи, — сказала она. — Все нормально.

— Ну вот видишь! — Эдик просиял. — А ты говоришь — Эдик забыл. А я помню. Я всё-ё-ё помню! Просто день был су-мас-шед-ший. Ты даже не представляешь! Там столько народу… Костик сломал стойку, представляешь? Нагнулся и хрясь! Ржака. Мы потом пиво пили, чтобы стресс снять.

Он говорил, говорил, размахивая руками, перескакивая с темы на тему. Алиса смотрела на его шею.

Выше воротника расстегнутой рубашки, за ухом, там, где кожа особенно нежная, — темное пятно. Алиса сначала подумала, ей показалось. Машинально потянулась, поправила ему воротник.

Эдик дернулся.

— Ты чего?

— Ничего. — Она убрала руку. Пятно не исчезло. Засос. Свежий, лиловый, с отчетливыми следами зубов.

В груди что-то оборвалось. Но вместо крика, вместо слез — только усталость. Глубокая, как колодец.

— А еще, — Эдик не замечал ее взгляда, увлеченный собственным монологом, — этот чувак притащил какую-то девчонку, модель, кажется. Или нет. Она сказала, она художница. Представляешь? В Москве все художники. Я говорю: «Нарисуй меня, я буду твоим вечным вдохновением». А она…

— Она тебя и пометила, — тихо перебила Алиса..

Эдик замолчал. Несколько секунд смотрел на нее мутными глазами, пытаясь обработать информацию. Потрезвел он или просто замер, Алиса не поняла.

— Что? — переспросил он. Голос стал ниже, без прежней дурашливости.

— Эдик, а у тебя на шее что?

— Где? — он машинально потянулся рукой к шее, накрыл пятно ладонью. — Не знаю. Комар, наверное, укусил.

— Комары, — сказала Алиса, — так не кусаются.

— Алис, это не то, что ты думаешь, — голос сел, пьяная дурашливость испарилась в секунду. Эдик смотрел на нее, лихорадочно соображая — Алиса видела, как он придумывает, что сказать.

— А что я думаю? — Она удивилась собственному спокойствию. — У моего мужа на шее засос, пахнет от него дешевыми духами, и он забыл, что сегодня мой день рождения, хотя я напоминала, и мы должны были ехать к твоим родителям, где твоя мать уже четвертый час сходит с ума, потому что мы опозорили ее перед родственниками!

Каждое слово падало ровно, без надрыва. Эдик смотрел на нее так, будто видел впервые.

— Алис… Там просто… ну, дурацкая ситуация. Какая-то девчонка привязалась, пьяная в хлам. Я ее даже не трогал, честно. Она сама прыгнула, поцеловала, и все. Я ее сразу отодвинул.

— Сразу.

— Ну да.

— Но след остался.

— Я не заметил, — он говорил быстро, сбивчиво. — Алис, ну правда, это ничего не значит. Выкинь из головы.

— Выкинуть из головы, — повторила она.

— Да. Забей! Хочешь, я тебе завтра новые сережки куплю? С бриллиантами!

Ей было больно. А внутри — только холод, как в пустой квартире, где отключили отопление.

— Пока я тут, — продолжила Алиса тем же тоном, — собиралась к твоим родителям, ждала тебя, врала твоей матери, что ты в пробке, и все это время ты…

Она запнулась. Голос дрогнул.

— Ты пил пиво с “какими-то девчонками”!

— Ты меня достала, — зевнул Эдик.

— Что?

— Я говорю, достала! — Он ударил ладонью по столу. — Со своим нытьем! Со своими претензиями! Я прихожу домой отдохнуть, а ты мне мозг выносишь! Ну и что, Алиса?! Подумаешь, день рождения! Тебе что, пять лет? Ты каждый год их празднуешь! Обычный день!

— Для меня — особенный!

— Как всегда! — рявкнул он. — Ты вечно ноешь! Я всегда все делаю не так! А ты? Ты кто такая, чтобы меня судить?

— Я твоя жена.

— Жена, — Эдик криво усмехнулся. — Жена, которая ребенка по чужим людям таскает, пока сама непонятно чем занимается. Съемки у нее, видите ли. Фотограф. А деньги где? Где деньги, Алиса? Я содержу эту семью!

— Я тоже зарабатываю.

— Копейки! — он шагнул к ней, нависая. — На твои копейки даже Мишку в сад не одеть. Ты без меня ничто, поняла? Я тебя из мухосранска вытащил, я…

Алиса перестала слушать его. Она смотрела на мужа, на его красивое лицо, дорогую стрижку, часы за полмиллиона.

“ Господи, — подумала она. — Я ведь и правда любила тебя.”

— Спасибо, — сказала Алиса.

Голос прозвучал так тихо, что Эдик не сразу расслышал.

— Что?

— Спасибо, — повторила она. — Ты прав! Я должна быть благодарна. За то, что забыл про мой день рождения. За то, что обжимался с другой.

— Да нет никакой другой!

— За то, — продолжила она, не слушая, — что я сижу и слушаю, какая я никчемная. Спасибо тебе большое. Я все поняла.

— Ты чего? — Эдик нахмурился, сбитый с толку. — Ты издеваешься?

— Мама! — раздалось из коридора.

Они оба замерли.

В дверях стоял Мишка. Маленький, в пижаме с динозаврами, сжимая в руке игрушку. Его глаза были огромными, испуганными.

— Мама, ты плачешь? — спросил он шепотом.

Алиса коснулась щеки. Мокрая. Она не заметила, когда потекли слезы.

— Нет, милый, — она шагнула к сыну, заслоняя его собой. — Я не плачу. Иди спать, малыш.

— Не уходи, — Эдик вдруг переключился, его тон стал слащавым, пьяно-умильным. — Мишаня! Иди к папе. Папа соскучился.

Он протянул руки, шатаясь. Мишка вжался в ноги Алисы.

— Эдик, не надо. Ты пьяный.

— Я сказал, иди сюда! — Эдик дернулся вперед, пытаясь обойти ее. Алиса отшатнулась, прижимая сына к себе, и в этот момент его рука — тяжелая, неловкая — врезалась ей в скулу.

Эдик дернулся . Удар был скользящим, случайным — он сам не ожидал, потерял равновесие и впечатался плечом в косяк. Но Алиса почувствовала, как в глазах взрываются звезды.