Глава 23

Осень 2024 года. Областной центр.

Аня не смогла долго работать из дома — продержалась неделю. Сходив на осмотр к травматологу, Аня выкинула костыли и сразу же поехала на работу. В офисе ей думалось лучше.

Аня сидела в своем кабинете, уставившись в монитор. Цифры в отчете плыли перед глазами уже полчаса, но она никак не могла сосредоточиться. После бессонной ночи болела голова. Но невыносимым было другое — мысли, которые лезли в голову каждую минуту, стоило только отвлечься от работы.

Она запретила себе думать о нем. Вычеркнула, выжгла, убила. Но сегодня ночью он снова явился во сне — молодой, улыбающийся, с теми самыми руками, которые гладили ее по голове.

— Прекрати, — сказала она вслух и тряхнула головой.

Телефон зазвонил резко, неожиданно. Номер незнакомый, но местный. Аня машинально взяла трубку, думая, что это очередной партнер или поставщик.

— Аня? — голос в трубке заставил ее замереть. Она узнала бы его из тысячи. Из миллиона.

— Слушаю, — ответила она сухо, хотя сердце уже колотилось где-то в горле.

— Это Константин. Звоню справиться о твоем здоровье.

Аня откинулась в кресле, чувствуя, как внутри все сжимается.

— Откуда знаешь мой номер?

Пауза. Короткая, но красноречивая.

— Я позволил себе посмотреть в регистратуре, — сказал он тихо. — Непрофессионально, знаю. Но я не мог иначе.

— Не мог иначе, — повторила она без интонации. — Константин, зачем ты звонишь?

— Хочу убедиться, что с вами все в порядке. Как нога? Ходите?

— Хожу уже без костылей. Спасибо за беспокойство.

— Это правильно. Нагрузку нужно увеличивать постепенно.

Аня молчала, ждала. Он не просто так звонил.

— Аня... — начал он и запнулся.

— Что?

— Аня, — голос его изменился, стал мягче, интимнее. — Я понимаю, что не имею права. Понимаю, что двадцать лет прошло. Но я не могу выкинуть тебя из головы с того дня.

— Константин...

— Подожди, не говори ничего. Я знаю, что виноват. Знаю, что поступил как последний трус. И я не прошу прощения — его не заслужил. Пожалуйста, давай поговорим не по телефону.

Аня смотрела в окно на осенний дождь. Секретарша Света заглянула в кабинет с бумагами, но Аня махнула ей — потом.

— Зачем? — спросила она устало. — Константин, зачем ворошить прошлое? У каждого своя жизнь.

— Потому что я не знаю, как живет моя дочь, — выдохнул он. — Потому что столько лет я думал о ней и о тебе каждую ночь. Потому что не могу больше делать вид, что ничего не было.

Аня закрыла глаза. Вспомнил о Маше наконец?

— Почему именно сейчас? — спросила она жестко.

— Потому что я полный идиот, — ответил он. — Аня, пожалуйста. Просто дай мне возможность увидеть тебя. Поговорить. Один раз.

Она молчала долго. Считала про себя до ста, пытаясь унять дрожь в руках.

— Может быть, — сказала она наконец. — Я позвоню.

— Я буду ждать.

Она положила трубку и уставилась в одну точку. Что она делает? Зачем? Чтобы снова открыть старую рану?

— Глупость, — прошептала она. — Непростительная глупость.

Но внутри уже теплился маленький огонек. Тот самый, который она пыталась задушить двадцать лет.

____

Дни пролетели как один. Пора было ехать в больницу на контрольный осмотр. Работа, встречи, бесконечные звонки. Аня почти убедила себя, что ей все равно, что она просто едет на контрольный осмотр, как обычный пациент, и никого там не встретит. Почти.

В день приема она долго выбирала одежду. Не слишком официально, не слишком вызывающе. В итоге надела строгие брюки, свободный свитер и кроссовки — нога еще побаливала, но уже можно было ходить почти нормально.

В холле больницы пахло лекарствами и страхом. Аня прошла к регистратуре, взяла талон, поднялась на второй этаж. Сердце колотилось так, что заглушало шаги.

— Анна Викторовна, проходите, — медсестра указала на кабинет.

Но дверь была не та. Не та, куда она приходила на прошлый осмотр к травматологу — спустя неделю после несчастного случая.

— А где...

— Константин Борисович просил направить вас к нему, — улыбнулась медсестра. — Он сам проведет осмотр.

Аня замерла. Ну конечно. Потом взяла себя в руки и толкнула дверь.

Он сидел за столом в белом халате, строгий, подтянутый, с очками в тонкой оправе. Увидел ее — и встал.

— Аня, — сказал просто. — Спасибо, что пришла.

— Я на осмотр, — напомнила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как пациент.

— Конечно. Садись, показывай ногу.

Она села на кушетку, закатала штанину. Он подошел, присел на корточки, осторожно ощупал лодыжку. Пальцы — теплые, уверенные, знакомые — скользили по коже, и Аня чувствовала, как мурашки бегут по спине.

— Хорошо, — сказал он. — Отечности нет, подвижность восстанавливается. Еще недели две поносить кроссовки, а потом можно и туфли. Главное — не перегружать.

— Спасибо, — она опустила штанину, хотела встать.

— Аня, подожди, — он остановил ее, положив руку на плечо. — Я знаю одно кафе неподалеку. Там очень вкусный кофе. И пирожные, если ты еще любишь сладкое.

Она замерла. Он помнил, что она любит сладкое.

— Константин...

— Полчаса, — попросил он. — Всего полчаса. И если после этого ты захочешь уйти и забыть мое лицо — я приму.

Аня смотрела на него. На седину на висках, на морщины у глаз, на руки, которые когда-то держали ее лицо. И чувствовала, как стена, которую она строила двадцать лет, начинает трещать по швам.

— Я думаю, не стоит, — сказала она. — Всего доброго.

Её гордость победила.

___

Через несколько дней после визита в больницу Аня сидела в ресторане, где любила обедать, когда выдавалась свободная минута между встречами. Уютное место с большими окнами, мягкими диванами и вкусным кофе.

Заказ уже принесли, когда напротив нее бесшумно опустился кто-то на соседний стул.

— Здесь занято, — сказала Аня, не поднимая глаз от чашки.

— Я знаю.

Она подняла голову. Константин. В строгом костюме, без халата, с букетом астр в руках.

“Надо же, помнит, что я не люблю розы? Или денег жалко было?”

— Ты следишь за мной? — спросила Аня.

— Я пришел пообедать, — ответил он.

— Всегда официанткам цветы покупаешь? — спросила она, поднимая бровь.

— Нет, — он покачал головой. — Можно присесть?

— Ты уже сел.

Он воспринял это как разрешение. Подозвал официанта, заказал кофе и попросил принести вазу для цветов. Аня смотрела в окно, делая вид, что ей все равно. Она знала этот танец. Красивые жесты, запоздалые признания — она видела это много раз от разных мужчин. Цена таким словам была ей хорошо известна.

— Аня, — начал он, когда кофе принесли. — Я понимаю, что не имею права. Что двадцать лет молчал. Но я не могу больше делать вид, что ничего не было.

— Что именно ты не можешь? — она повернулась к нему. Взгляд холодный, изучающий. Она оценивала его как партнера на переговорах — слабые места, искренность намерений, возможные риски.

— Что я не думал о вас все эти годы. О тебе. О дочери. Я был трусом, Аня. Я должен был выбрать вас.

Аня усмехнулась. Честно. Хотя бы это.

— И что изменилось сейчас?

— Я постарел, — он криво улыбнулся. — Понял, что карьера — это не все. Что семья, которую я построил, — это проект, а не жизнь. Что Вероника... мы чужие люди. И что я двадцать лет жалел об одном единственном дне, когда испугался и сказал тебе те слова.

— “ Это ничего не меняет. Я буду помогать, но семью не брошу ”, — тихо произнесла Аня. — Тебе было плевать, как я буду одна. Просто испугался последствий.

Он побледнел, но не отвел взгляда.

— Я помню каждое свое слово. И каждое твое лицо в тот момент. Ты смотрела на меня так, будто я умер. И я действительно умер для тебя в тот день. Я это заслужил.

— Заслужил, — согласилась Аня.

— Я знаю, что ты не использовала алименты, — сказал он, будто прочитав ее мысли. — Я проверял счет. На нем не было никаких списаний.

Аня усмехнулась — горько, без веселья.

— Я знаю, что ты платил. Деньги приходили каждый месяц. Я их не трогала. Не могла.

— Почему?

— Потому что если бы я их тратила, пришлось бы признать, что ты существуешь. Что у Маши есть отец, который просто откупается. А я не хотела этого признавать. Я хотела забыть, что ты вообще есть на свете.

— Аня…

— Это ничего не меняет, — перебила она. — Деньги — не главное. Ты мог прийти..

— Мог, — кивнул он. — Но я боялся. Боялся, что ты прогонишь. Боялся, что не выдержу, если увижу ее. Боялся разрушить то, что ты построила. Я не имел права врываться и ломать.

— А сейчас имеешь?

— Не имею, — честно ответил он. — Но я стар, Аня. И я устал бояться. Я хочу хотя бы знать, какая она. Хотя бы видеть ее издали. И если она никогда не узнает обо мне — я приму. Но я не могу больше делать вид, что вас нет.

Аня молчала долго. Считала про себя, анализировала, взвешивала. Бухгалтерская привычка не отпускала никогда.

— У нее есть отец, — сказала она тихо. — Михаил удочерил ее. Она считает его папой. Он вырастил ее, любил, заботился. А тебя... тебя для нее не существует.

— Я понимаю, — сказал он. — Я не имею права врываться в ее жизнь. Но если она когда-нибудь захочет узнать правду... я буду рядом.

— Я не обещаю, — покачала головой Аня. — Что это вообще случится.

— Я подожду.

Они снова замолчали.

— Знаешь, — сказала Аня вдруг, — я ненавидела тебя все эти годы. Просыпалась и засыпала с этой ненавистью. А сегодня смотрю на тебя и не чувствую ничего. Только усталость.

— Это хуже, чем ненависть, — тихо ответил он.

— Наверное.

Он протянул руку через стол, накрыл ее ладонь своей. Аня дернулась, но не убрала.

— Аня, я не прошу прощения. Я прошу шанс. Шанс узнать тебя заново. Если не как женщину, то хотя бы как человека, которого я когда-то любил. И которого, кажется, до сих пор...

— Не надо, — перебила она. — Не надо красивых слов.

— Это не красивые слова. Это правда. Я много думал эти дни. О нас, о том, что могло бы быть. Я знаю, что прошлого не вернуть. Но настоящее... у нас есть настоящее.

Аня смотрела на их руки. Его ладонь — теплая, большая, чуть шершавая — лежала поверх ее. И от этого прикосновения внутри разгоралось что-то, чему она не могла дать названия.

— Я не знаю, — прошептала она. — Я так устала быть сильной, Константин. Устала тащить все на себе, устала от одиночества. После смерти Михаила... я одна. Дети выросли, дом пустой. Работа, работа, работа. А ночами я сижу и смотрю в стену.

— Я могу быть рядом, — тихо сказал он. — Если ты позволишь.

Она подняла на него глаза. В серых глазах плескалось столько всего — вина, надежда, боль, нежность. И Аня вдруг поняла, что хочет поверить. Хочет, несмотря ни на что, хоть краем души, хоть на миг — поверить, что люди могут меняться.

Он достал из кармана небольшую коробочку, протянул ей. Аня открыла — там лежала простая серебряная цепочка с кулоном в виде двух сердец. Недорогая, почти старомодная.

— Я купил это для тебя еще тогда, — тихо сказал он. — Хотел подарить... а потом испугался новостей о ребенке. И спрятал. Все эти годы она лежала у меня в столе. Я не знаю зачем хранил. Наверное, надеялся, что смогу отдать.

Аня смотрела на кулон. Простой, почти смешной в своей наивности. И почему-то именно эта дурацкая цепочка пробила брешь в ее броне.

— Ты идиот, Константин, — сказала она тихо. Голос дрогнул.

— Знаю.

— Я растила ее одна. Без тебя. Без твоей помощи. Ночами не спала, работала на двух работах, таскала ее на руках в поликлинику, когда она болела.

— Я знаю, Аня.

— Михаил дал ей все. Он водил ее в школу, проверял уроки, покупал подарки на день рождения. А когда он умер... До сих пор плачет в годовщину.

Константин закрыл глаза. Лицо его стало серым.

— Я не прошу тебя простить меня, — сказал он тихо. — Но позволь мне быть рядом.

— А если я не позволю?

— Я уже говорил — я буду ждать.

Аня смотрела на него. На руки, сжимающие чашку с остывшим кофе. На седину на висках. На морщины, которых не было двадцать лет назад. И вдруг поняла, что устала. Устала быть сильной. Устала тащить этот груз одна. Устала от пустого дома, от вечной работы, от одиночества, которое она не позволяла себе признать.

Маша в Москве, Антон в лагере. Вечерами она сидит в пустой гостиной и смотрит телевизор, не видя экрана. Работа, работа, работа — только бы не думать. Только бы не чувствовать.

— Я ничего не обещаю, — сказала она твердо. — Ни тебе, ни себе. Не обещаю простить. Не обещаю подпустить тебя к Маше. Но...

Константин сжал ее руку. Его глаза блестнули.

— Спасибо, — выдохнул он.

— Не за что, — она забрала кулон. — Мне пора. Встреча через полчаса.

— Я провожу.

— Не надо. Я на машине.

— Тогда до встречи?

— Посмотрим.

Она вышла из кафе, села в машину и долго сидела, глядя на витрину, за которой остался он. Потом тронулась с места.

Ночью она долго не могла уснуть. Лежала в темноте, крутила в пальцах кулон и думала о том, что жизнь — странная штука. Двадцать лет ненависти, боли, вычеркнутого прошлого. И один вечер, который перевернул все.

Она не верила ему до конца. Бухгалтер внутри все еще просчитывал риски, взвешивал вероятности, напоминал о цене ошибки. Но впервые за долгие годы она позволила себе надежду.

Надежду, что люди могут меняться. Что не все в этой жизни — боль и разочарование.

Даже если это иллюзия — иногда иллюзия лучше, чем пустота.

— Дура, — прошептала она в темноту. — Старая дура.

Но улыбнулась.