Глава 34

Июнь 2025 года. Областной центр.

Вероника вела машину на автомате, не чувствуя ни руля, ни педалей, ни времени. Тело двигалось, глаза смотрели на трассу, руки поворачивали — а внутри была только пустота и эхо прошедшей ночи.

Она пыталась не думать. Заставляла себя считать километры, следить за знаками, переключать радиостанции. Но мысли возвращались снова и снова. К его губам. К его рукам. К его голосу, шепчущему ее имя.

Она гнала эти вопросы прочь, но они возвращались, как бумеранг.

После обеда Вероника въехала в знакомый поселок. Родные улицы, родные дома, родная калитка. Все было на своих местах. Кроме нее самой.

Она припарковала машину, выключила двигатель и долго сидела, глядя на дом. Там горел свет в окнах кухни — значит, мама дома. И Константин, судя по машине, тоже.

— Соберись, — приказала она себе. — Ты просто вернулась с конференции. Устала с дороги. Ничего не случилось.

Она подхватила сумку, вышла из машины и направилась к дому. Каждый шаг давался с трудом — ноги будто налились свинцом, сердце колотилось где-то в горле.

В прихожей пахло знакомым: мамиными пирогами, лекарствами, домашним уютом. Из кухни доносились голоса.

— А, Вероника вернулась! — Ольга Николаевна выглянула в коридор, вытирая руки о фартук. — Ну наконец-то. Я уже волноваться начала. Как съездила?

— Нормально, мам, — ответила Вероника, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Устала очень. Дорога долгая.

— Садись ужинать. Я пирог испекла.

— Потом, мам. Я в душ сначала.

Она прошла мимо, стараясь не встречаться взглядом с Константином, который вышел из кухни ей навстречу.

— Вероника, — он улыбнулся, шагнул к ней, наклонился поцеловать в щеку. — С возвращением. Как конференция?

— Нормально, — повторила она, уклоняясь от поцелуя так, чтобы это не выглядело намеренным. — Доклад прошел хорошо. Несколько полезных знакомств.

— Это отлично, — Константин, кажется, ничего не заметил. Он был какой-то задумчивый, отстраненный, смотрел куда-то сквозь нее. — Потом расскажешь. Иди отдыхай.

Вероника кивнула и поднялась наверх, чувствуя, как дрожат ноги.

В ванной она долго стояла под горячей водой, пытаясь смыть с себя следы этой ночи. Запах его парфюма, который въелся в волосы. Его прикосновения, которые все еще горели на коже. Его губы, которые она чувствовала до сих пор.

Но вода не помогала. Ничего не помогало.

Она выключила кран, закуталась в халат и вышла в коридор. У двери своей комнаты замерла, прислушиваясь. Снизу доносились голоса — мама и Константин о чем-то говорили на кухне. Обычные, бытовые разговоры. Ничего не подозревающие.

Вероника вошла в комнату, закрыла дверь. Она подошла к столу, села в старое кресло, поджав под себя ноги. В темноте, при свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь шторы, все казалось нереальным. Словно она смотрела фильм о чужой жизни.

На столе стояли фотографии детей. Витя и Алиса — маленькие, смешные, с одинаковыми ямочками на щеках. Вот им по три года, они сидят и хохочут. Вот первоклассники — с огромными букетами, в школьной форме. Вот выпускной — серьезные, взрослые, но все еще ее дети.

Вероника взяла одну фотографию, провела пальцем по стеклу.

— Простите меня, — прошептала она. — Простите, если я сделала что-то не так.

Слезы потекли сами. Тихо, без всхлипов, просто стекали по щекам и падали на колени. Она не вытирала их. Не могла.

Внутри боролись два чувства — вина и память. Вина перед мужем, перед детьми, перед этой жизнью, которую она построила. И память — о той ночи, о его руках, о его губах, о том, как она впервые за двадцать лет почувствовала себя живой.

— Что я делаю? — прошептала она в темноту. — Что я наделала?

Она вспомнила, как уходила утром.

— Я оставила, — сказала она вслух. — Я оставила там часть себя. И никогда уже не буду прежней.

Внизу хлопнула дверь — мама, кажется, пошла спать. Потом шаги Константина по лестнице. Вероника задержала дыхание, но муж рошел мимо, в кабинет.

Вероника выдохнула. Еще одна отсрочка. Еще один день лжи.

Она снова посмотрела на фотографии детей. Витя и Алиса. Ее кровь, ее плоть, ее сердце. Ради них она построила эту жизнь. Ради них согласилась на брак без любви. Ради них молчала двадцать лет.

— Я не могу разрушить все, — прошептала она. — Не могу.

Но внутри билось другое:

“А можешь ли ты жить, разрушив себя?”

Она не знала ответа.

За окном шумел ночной город. Где-то далеко, в Москве, сейчас был Лев. Думал о ней. Наверное, ненавидел ее.

Вероника прижала фотографии к груди, закрыла глаза.

Перед внутренним взором встала картина: рассвет, гостиничный номер, его лицо на подушке. Спокойное, счастливое, родное.

— Прости, — шепнула она ему. — Прости, что ушла. Прости, что не сказала главного. Прости, что боюсь.

Она не знала, сколько просидела так. Может, минуту. Может, час. В какой-то момент услышала, как Константин вышел в ванную комнату. Она думала, что может сейчас он зайдет в спальню…

Но нет, он вернулся в свой кабинет.

Тишина. Только ее сердце стучит — слишком громко, слишком отчаянно.

Вероника встала, подошла к окну, отодвинула штору. На улице горели фонари, падал свет на пустую дорогу. Ни души. Ни звука.

Она коснулась рукой стекла. Холодное, гладкое, чужое.

— Что-то началось, — прошептала она. — Что-то, что уже не остановить.

Она чувствовала это каждой клеткой. Ночь в Москве стала точкой невозврата. Она не могла сделать вид, что ничего не было. Не могла забыть его глаза, его голос, его руки. Не могла вернуться к прежней жизни.

Но и уйти не могла. Слишком много обязательств, слишком много людей, которые от нее зависят.

Она стояла у окна и смотрела в темноту, чувствуя, как внутри разрывается сердце. На две половины. На две жизни. На две любви.

— Господи, — прошептала она. — Что же мне делать?

Ответа не было. Только тишина и звезды над городом. И где-то далеко, в Москве, огни, под которыми жил он. Без нее. Снова.