Глава 30

Вечер у подъезда

Женя

Ян уходит, а с неба начинают сыпаться снежинки. Словно засыпая все, что осталось от нас, они тихо летят вниз, задевают меня, покалывая щеки. Но кожу покалывает и от слез. Да, я плачу. Снова плачу. Кричу, зову его по имени, но он уходит, не оборачиваясь.

— Ян! Ян, куда ты идешь?

Он все делает правильно, а я умираю в эту минуту, хотя это снова лишь мой выбор. Я соврала, сказав, что счастлива, ведь на самом деле я глубоко несчастна сейчас. Но я не могла ответить по-другому…

Его мать и Эрика правы, у Яна сейчас новая жизнь, новые отношения, и я просто не имею права в нее лезть. А все его мысли обо мне — глупая блажь, от которой он со временем избавится. Нужно лишь немного потерпеть.

В прошлый раз я поступила эгоистично, хотя считала, что для Самойленко наш разрыв тоже будет правильным, и жизнь его станет спокойнее. В этот раз я просто не вижу вариантов. Он в отношениях, и я даже думать не могу о том, чтобы вернуть нас. Он пьян, а на трезвую голову Ян больше не предложил бы мне сойтись вновь.

Ушел. Все правильно сделал. Завтра он проснется со свежими мыслями и поймет, что совершил глупость, а я сделаю вид, что ничего страшного не произошло.

Беру себя в руки и захожу в подъезд, тыльной стороной ладони вытираю слезы, пока поднимаюсь на наш этаж. Скрывать, что плакала, не буду, уже и не получится. Уверена, лицо покраснело, тем более, на улице мороз.

Захожу, вешаю пальто в шкаф и лениво стягиваю обувь, а мама уже ждет меня в коридоре.

— Я вас видела.

Как в старые добрые времена, значит. В окно смотрела. Даже вспоминается давний момент из одиннадцатого класса.

* * *

— Опять целовались под окнами?

— Мам, подглядывать нехорошо!

— Дочь, да я все понимаю. Первая любовь…

— У нас будет первая и единственная, мама! Навсегда!

* * *

Сейчас ответить я могу совсем по-другому.

— Это все глупости, мам. Он что-то отмечал с друзьями и жутко напился.

— Но приехал к тебе.

— Мам! Завтра он и не вспомнит.

— Уже два года вспоминает, Жень.

— И чего ты добиваешь, говоря об этом? — не сдерживаясь, я начинаю кричать. Слезы снова текут из глаз, и я не могу остановить их, хотя годы тренировок должны помогать бороться с этим. — Я очень жалею, что бросила его тогда, но теперь ничего не сделаешь! Когда он предлагал начать все заново, я была против, а теперь уже поздно. У него другая.

— Ты разлюбила его? — не обращая внимания на мою истерику, мама просто задает свой вопрос.

А истерика лишь накрывает меня все сильнее. Прижимаясь к стене, съезжаю вниз, подтягиваю колени к груди и закрываю лицо ладонями.

— Думала, что разлюбила, мам. Если бы мы не встретились тогда в театре, в сентябре, а потом еще и еще… Может, было бы легче. А теперь я понимаю, какой же дурой была тогда. Еще и с другим мужчиной встречалась…

Про Макара мама знает, но не все. Про аборт я так и не решилась ей рассказать, потому что она бы не приняла мою сторону. А сейчас и я свою не принимаю. Да, я думала, что ребенок от Макара мне не нужен, что я одна с ним не справлюсь, да и вообще сейчас времени на это нет. Пережила, перетерпела. Но буквально перед новым годом мой врач назначила мне обследование, которое положено в определенный момент после операции. И то, что я узнала, повергло меня в ужас и дичайший страх. Любая девушка, которая решается на аборт, вроде бы и понимает это, но точно думает, что именно с ней ничего не произойдет. Увы…

Мои шансы родить ребенка в будущем теперь стремятся к нулю. Еще одним идиотским решением я сломала свою жизнь, и теперь радость материнства не познаю никогда. Думаю об этом, и слезы новой волной накрывают меня, и тучи снова сгущаются надо мной.

— Женя… Дочь, вставай, милая. Надо успокоиться.

Но я не могу успокоиться! Если бы ты все знала, мама! Если бы ты знала, какой раздрай творится в моей душе, мам!

Поднимаюсь, продолжая подпирать собой стену. Мама подходит, обнимает за плечи и потихоньку подталкивает в сторону кухни.

— Надо успокоиться, дочь. Поплачь немного, если нужно, но слезами ты себе не поможешь. Надо разобраться во всем.

— В чем, мам? Парень, которого я всю жизнь люблю, по пьяне предлагает вернуться к нему, хотя это невозможно. Он не свободен. Отношения, на которые я потратила несколько месяцев, разрушились с треском. Я не очень жалею, но и там успела ошибок насовершать… И все равно больно.

Мама обнимает меня и притягивает к себе, позволяя уткнуться в ее плечо и оставить на нем свои слезы.

— Потерпи, дочь. Вы долго друг без друга терпели, так потерпите еще чуть-чуть. Время вас рассудит, это я тебе гарантирую. Либо отпустите и сможете жить спокойно, либо…

— Уже ничего не вернуть, мам.

— Это ты так думаешь, а я побольше твоего прожила, Жень, и кое-что о жизни знаю. Никогда не зарекайся. Вы так молоды… Все еще возможно. Ты только не терзай себя, прошлого все равно не изменить. Только зря душу выматывать.

— Что мне делать, мамочка, я так виновата…

— Если любит, Жень, однажды простит. Запомни мои слова, и потом поймешь, как я была права. Тот, кто любит, всегда прощает.

Ян

— Ян, уже второй час, — мама ворчит из-за моего позднего подъема.

— Прости, мам. Мальчишник просто фееричный был. Сонь, по-братски сделай мне кофейку.

— Ян!

— Ну мам! Дай хоть раз в год побыть старшим братом и покомандовать сестрой.

— Я сделаю, — спокойно соглашается Соня, дабы не раздражать родительницу. Да, мама уже все поняла, и ей определенно не нравится, чем я занимался вчера. Ну что поделать, мне тоже не нравится, но вот вчера вечером страшно хотелось именно этого.

На свободном стуле сидит и осуждающе смотрит на меня Базилио, еще один свидетель моего не самого ликвидного состояния. Эх, кот, знал бы ты, какие у меня проблемы…

— Сын, я хотела тебе кое-что рассказать, да все не решаюсь, — маман вдруг резко меняет тему и присаживается за стол, приглашая меня сесть рядом.

Соня запускает кофемашину и уходит куда-то, и вот мы остаемся на кухне вдвоем. Желая занять руки, хватаю мандарин из вазы и начинаю его чистить. Тяжко идет, зараза, но я никогда и не умел как следует.

— И о чем же?

— Твоя Женя приходила.

От неожиданности я так давлю на мандарин, что протыкаю уже очищенную дольку пальцем. Сок разбрызгивается по столу, и я дергаюсь назад, чтобы он не попал мне в глаз и на беленькую чистую футболку.

— Женя? Зачем?

— Это было еще до нового года, за пару дней. Ее мама заболела, твой отец отправлял к ней врача, и Женя приходила поблагодарить нас за помощь. Принесла подарок.

— Вы разговаривали о чем-то?

— О тебе. Она много думает о том, что сделала, может быть, даже жалеет. Считает, что так было лучше для тебя.

Я жую помятый мандарин, монотонно работая челюстью.

— Ага.

Мне нечего сказать. Считает и считает, мне-то что? Не хочу больше о ней, мы уже все выяснили. Она бывшая из прошлого, и мне от нее ничего не нужно.

— Ты ведь не хочешь ее вернуть? — с подозрением спрашивает мама.

Ой, мам… Хорошо, что от драки со стеной следов на кулаке не осталось. Вспомню себя этой ночью и вздрогну. Что натворил…

— Не хочу. У меня Кира.

— Я рада, что ты все понимаешь, — поднимается с места и на ходу пожимает мое плечо. — Все, что я хотела пожелать тебе, сынок, это лишь быть счастливым. Слушай сердце, но и головой тоже думай.

— Мам, ну мне же не пятнадцать.

— Вот потому и говорю. Ты уже большой, а у взрослых обычно взрослые ошибки. Но знай, я всегда поддержу тебя.

Я накрываю своей ладонью ее руку, лежащую по-прежнему на моем плече, и теперь мама тоже будет вся пахнуть мандаринами. Я благодарен, что она мне рассказала о разговоре с Миллер, и где-то в глубине души мне приятно, что Женя вчера хоть в чем-то не соврала. Думает, значит. Вспоминает. Даже маме моей призналась, не побоялась.

Но я вчера уже все услышал, и больше мне ничего не нужно. Как-нибудь переборю это наваждение, справлюсь. Это она меня когда-то сломала, а потом сделала сильнее, когда я прошел через это все.

— Мам, я еще денек у вас побуду, а завтра вечером в Москву поеду.

— Так быстро!

— Твой кофе давно остыл, — кричит сестра из комнаты. Все-таки я правильно понял, она специально ушла, чтобы оставить нас с мамой и дать возможность поговорить. Интересно еще, где Лева. Если он дрыхнет до сих пор, и к нему ноль претензий, считаю это дискриминацией.

— Спасибо, Со. А ты, мам, прости, что я так мало дней могу побыть дома, но Кира послезавтра утром приедет, надо встретить ее. Да и вообще я скоро снова буду тут. Свадьба же.

На этой относительно позитивной ноте и с обещанием скоро вернуться забираю кофе и ухожу к себе, по пути пересекаясь с сонным и помятым Левиным. Реально только что встал, значит. Раз он муж мелкой, выходит, ему все можно? Хотя ладно, нам с ним не соревноваться, да и сегодня мы прекрасно друг друга понимаем — оба с больной головой. Так что киваем, встречаясь на лестнице, и разглядываем синяки под глазами, которые у нас примерно одинаковые. Я прохожу к себе, едва не разливая чашку с кофе, Лева сторонится, у него это уже рефлекс. Знаю, сестричка как-то вылила на него кофе в рестике, где работала официанткой. Так и познакомились, а вот страх перед людьми с кофе в руках у Левина, судя по всему, остался.

Но меня сегодня уже не шатает, и до комнаты я добираюсь вполне легко. Оставляю чашку на столе, открываю окно — пора бы проветрить, и усаживаюсь прямо на ковер.

Появилась мысль, что надо маме Жеки какой-то подарок в ответ отправить, тем более, человек болеет. Думаю, цветочки подойдут, если добавить к ним открытку с пожеланиями скорейшего выздоровления. И заодно после этого Жене написать то, что считаю нужным. Точку поставить.

Заказываю доставку, вбиваю в комментарии, что написать на открытке, ввожу адрес и оплачиваю. Пусть так и будет.

Отвлекаюсь от этих мыслей, занимаясь дальше своими делами, пока Миллер не решается написать мне сообщение.

Жека: «Спасибо за цветы, Ян. Маме очень приятно».

«Да пожалуйста. И еще, Женя. Вчера я был пьян, надеюсь, ты понимаешь. Забудь»

Жека: «Я поняла».

Думал, камень с души свалится, а нифига. Легче не стало, и хотя мне казалось, что мосты сгорели еще вчера, но словно есть еще какой-то. Последний, что держит нас.

У взрослых обычно взрослые ошибки.

Да, мам, как же невероятно ты права…