Пролог

— Мариша, нам нужно поговорить, — выдыхает Савка, входя на кухню не с улыбкой, а с лицом человека, который идет на эшафот.

— Если ты сейчас скажешь, что завтра летишь на свои гребаные соревнования, а я остаюсь с детьми, с разносом каши и тремя килограммами грязных носков, я тебя убью, — отшучиваюсь, но внутри уже завывает сирена.

Муж молчит. Садится напротив. Берет мои руки в свои.

Я смотрю на Савву. Его руки держали меня, когда мне было пять, и ставили на коньки. Они поднимали меня на вершины счастья, таскали на закорках наших пятерых детей.

Эти руки — мои! Как и Савва!

Он мой муж! Мой и только мой!

Я в этом уверена двадцать пять лет. С моего пятилетия, когда я первый раз пошла с ним на каток. Но…

Как говорится: «Не буди лихо, пока оно тихо!»

— Это из-за Казакова и раздела бизнеса. Или из-за мужика, что с крыши навернулся? — уточняю, чтобы понять, чего бояться больше.

— Нет… Не об этом.., — произносит Савва задумчиво и замолкает.

Мне хочется закричать: «Не тяни. Я уже и так боюсь!» Но…

Я держу себя в руках. От страха.

— Ты помнишь, где-то года четыре назад я уезжал на Алтай, — выдавливает Савка, — на недели две?

Помню ли я? Я считала дни.

Я проклинала каждую скалу, к которой он прикасался.

Я ненавидела каждую бабу, которая могла на него смотреть.

— Помню.

Савва сглатывает. У него дергается кадык.

И в этот момент мой мир дает первую трещину.

— Там была женщина. Это ничего не значило. Это было один раз…

Я моргаю.

Слова доходят до меня, словно сквозь вату.

Звук собственного пульса бьет по перепонкам. Слышу, как в гостиной упала Машкина игрушка, но не могу пошевелиться.

— Что ты сказал? — выдыхаю сипло.

— Мариш, я всё рассказываю сам. Потому что не хочу врать. Потому что... потому что она умерла. Неделю назад. Рак…

Вот сейчас. Остановите плёнку.

Пусть Мамонтов заткнётся.

Пусть я ослышалась. Но…

Савва не затыкается. Он продолжает говорить.

У меня в лёгких заканчивается воздух. Я вскакиваю, опрокидывая стул.

— Как ты мог? Подонок… подлец… Ты предал нашу любовь! Нашу семью!

Савва встаёт, пытается меня обнять, но я бью его.

Внутри меня что-то взрывается. Рука живёт своей жизнью.

Пощёчина врезается в его щеку с таким звоном, будто лопнула струна.

На его коже проступает красный след. Глаза Саввы темнеют, но он сдерживается.

Мамонтов всегда сдерживается. У него нордический, твою мать, характер.

— Ну, что ж, убирайся из нашей жизни. Моим детям отец-предатель не нужен.

— Ты в своём уме, жена моя — мать моих детей? — рявкает Савка, и в его голосе впервые проскальзывает металл. — Я тебе во всём честно сознался. Искренне признался, что виноват, что поступил глупо, что накосорезил. А ты?

— Ты сунул в чужую бабу… А я? Что я? А я, значит, теперь должна умыться твоей правдой, да? Принять? Переварить? Сказать спасибо за честность? Простить? Нет…Нет… Нет… Этого не будет… Ни–ког–да…

— Ах, никогда? — рявкает Савка.

В голосе мужа появляется то, чего я никогда не слышала. Угроза? Усталость?

— И моему терпению может наступить конец, дорогая моя!..

Услышав его слова, держу слезы и руки.

Гордость — вот что спасает меня от падения в пропасть.

Поджимаю губы, смотрю на него с высоты своего унижения и цежу сквозь зубы:

— Не надо пугать ежа голой жопой…

Разворачиваюсь и ухожу. Спина прямая, как струна. В груди бушует ад. Я слышу, как напряженно молчит Савва. Но…

В этот раз муж не бежит за мной. Не хватает меня за руку.

И в моей груди что-то обрывается. Мой мир с грохотом рушится, рассыпаясь на миллион осколков.

Самое страшное…

Я еще не знаю, что произошедшее — это только цветочки. И все еще только начинается…