Глава 10Вышвырнуть из сердца

Марина

Лечу в спальню, как пуля. Ноги несут сами.

Сердце колотится на кончике языка.

Перед глазами — красная пелена.

Я не вижу ничего кроме Савкиных вещей.

Его проклятых вещей, которые пахнут им, его одеколоном, его потом — его предательством.

Я на таком взводе, что в легких заканчивается воздух.

Хватаю ртом кислород, но его нет.

В груди — огонь. В голове — его слова.

Они бьются, как птицы в клетке, вырываются наружу:

«Там была женщина. Ошибка. Ребёнок. Мой сын».

— А-а-а! — вырывается из меня диким, звериным воем.

Открываю дверь гардеробной.

Хватаю первую попавшуюся рубашку – белая, любимая.

Я покупала её Савке на день рождения.

Выбирала часа три, перебрала все, какие были в магазине.

Продавщица смеялась: «Вы такую дорогую вещь берёте, а переживаете, как за себя».

Я тогда ответила: «Это для мужа. Он у меня особенный».

А потом Савва, обнимая шептал мне: «Маришка, ты моя — самая лучшая».

— А-а-а! — снова крик. — Самая лучшая… Потому что другие… Нет… Так другая была не лучше…

Дергаю ворот рубашки в разные стороны.

Слышу треск ткани. Чувствую, как лопаются нитки.

Мне становится легче.

Рву на куски, швыряю на пол, топчу ногами. Кусочки белой материи разлетаются по комнате, как снег. Как тот снег на катке, когда Савка впервые взял меня за руку.

— Мерзавец! — ору я, и голос срывается. — Подлец! Козёл! Чтоб ты сдох!..

Выдергиваю с вешалки его джинсы.

Хватаю дорожную сумку. Скидываю в нее футболки, свитера, куртки — всё летит в одну кучу. Я не разбираю, не складываю, не жалею.

Хочу, чтобы здесь, в моем доме, не осталось ничего от предателя.

Ни единой вещи. Ни единой зацепки. Ни капельки памяти о нем.

Я вышвыриваю его не из дома, а из сердца. Из жизни. Из моей души, которая теперь дырявая, как решето.

Пусть всё горит. Пусть всё превратится в пепел, как наша любовь.

Пусть он исчезнет из моей жизни, чтобы мне не было так больно.

От мыслей своих я рыдаю.

Слёзы застилают глаза. Растираю их рукавом, но они становятся только сильнее.

Текут по щекам, падают на пол, на его вещи.

Я даже не успеваю их смахивать. Они льются рекой, горячей, солёной, выжигающей всё внутри.

Падаю на колени посреди разбросанных вещей. Хватаю его свитер — тот самый, серый, кашемировый, который он надевает, когда мы смотрим кино.

Подношу к лицу. Нюхаю. Пахнет Савкой. Его потом. Моим любимым запахом. Тем, который стал моим еще в детстве!

Я втягиваю носом его запах, понимая, что больше никогда не почувствую его.

— Чтоб ты сдох! — шепчу я, и вдруг замираю, потому что в голове раздается голос матери.

Ее слова матери. Те самые, что она кричала отцу много лет назад.

Я замираю. Прямо посреди спальни, сжимая в руках свитер Савки, и вдруг — проваливаюсь. Проваливаюсь в детство, в тот день, который разделил мою жизнь на «до» и «после».

*** Мне семь лет.

Стою в дверях спальни, маленькая, худая, в розовой пижаме в горох, которую сшила бабушка. Родители не видят меня.

Я прижалась к косяку, боюсь дышать.

Мать мечется по комнате, собирает отцовские вещи.

Она рыдает, кричит, швыряет их на пол.

Отец стоит у окна, молчит.

Он всегда молчит. Спина прямая, руки в карманах, лицо — каменная маска. Но…

Я вижу: ему больно.

Я чувствую это кожей, горящих щек и подушечками, пульсирующих пальцев.

— Чтоб ты сдох! — орет мать. — Мерзавец! Предатель!

И я вздрагиваю всем телом.

— Никогда не прощу! Никогда! Ты слышишь меня, подонок?! Никогда!

Я не понимаю, что случилось.

Только знаю, что папа пришёл домой поздно, что от мамы пахнет незнакомыми духамт, что я была у бабушки три дня, а когда я вернулась — всё изменилось.

Исчезла улыбка мамы, исчез папин смех, исчезло то тёплое, что жило в нашей квартире.

А потом я узнала про папину машину и женщину в гараже.

И мамины слова, которые она кричала на весь подъезд так, что соседи вышли на лестничные площадки.

Мама выгнала отца. Кидала его вещи с пятого этажа вниз. И еще из окна.

Полгода я жила в какофонии материнской истерики.

Она плакала, кричала, била посуду, обвиняла всех вокруг.

Орала, что все мужики — козлы, что любви не бывает, что я вырасту и тоже буду страдать. Что я повторю её судьбу.

Я любила отца. И он меня тоже.

Папа приходил по субботам, приносил мне шоколад, водил в парк.

Я видела, как он грустит, как хочет вернуться, как смотрит на наши окна снизу вверх, когда провожает меня. Но…

Мать не пускала. Она вышвырнула его из сердца. Как мне казалось — навсегда.

И теперь я делаю то же самое.

Выныриваю из воспоминаний, смотрю на свои пальцы. Они дрожат.

В руках — любимая куртка Савки, та самая, которую он всегда брал в горы.

Помню, как мы выбирали её.

Савва тогда сказал: «С этой курткой я вернусь к тебе живым». И возвращался. Всегда возвращался.

А теперь Мамонтов вернулся с чужой кровью.

С чужим ребёнком. С чужой женщиной в сердце.

Сжимаю куртку, прижимаю к лицу. Вдыхаю.

Пахнет горами.

Может даже тем Алтаем, когда он изменил мне.

Вдыхаю этот запах еще раз и чувствую, как внутри всё переворачивается. Меня выворачивает наизнанку.

— Ненавижу! — ору и швыряю куртку на пол.

Дергаю сверху очередную сумку. Начинаю запихивать в него вещи — носки, трусы, майки. Всё в одну кучу. Мне плевать.

Хочу, чтобы в моем доме ничего не осталось от предателя. Ни шмоток. Ни запаха. Ни воспоминания.

Выхожу в коридор, тащу сумки и пакеты волоком. Руки ноют, спина болит, я сбила костяшки пальцев, но боли не чувствую.

Ощущаю только пустоту, гнев, отчаяние.

Слышу, как наверху перешептываются дети. Поднимаю голову вверх.

Вижу Славу и Ию.

Они вышли из своих комнат, смотрят на меня с напряжением.

— Мам… — говорит дочь, дрожащим голосом. — Мам, что случилось? Что с папой?

— Идите к себе! — рявкаю в ответ.

«Ваш отец предатель и подонок!» — мысленно добавляю слова своей матери.

Дочь шарахается, захлопывает дверь.

Слышу, как она всхлипывает, и мне хочется разорвать себя на части. Но..

Не могу остановиться.

Тащу пакеты к входной двери. Швыряю их в прихожую. Руки ноют, спина болит, но я не останавливаюсь.

Иду обратно.

Хватаю следующую партию. И так несколько раз.

Я мечусь, как та мать в моем детстве.

Ненавижу себя за это. Но…

Остановиться не могу. Не могу. Потому что если остановлюсь — лопну от злости и боли.

На одном из витков в моем мозгу пролетает мысль: «Дети... Что я скажу детям?»

Слава уже взрослый — девятнадцать. Он поймёт. Наверное. Но…

Ия? Ей пятнадцать, она всё чувствует острее, чем Славка.

А Платон с Ильей? Они в отце души не чают…

Как объяснить им, что их отец — предатель? Что он трахал другую? Что у него есть сын от другой?

Дети любят Савку. Нет…

Они обожают его.

Для них папа — герой. Тот, кто покоряет горы, кто учит их стоять на доске, кто рассказывает сказки на ночь, кто лечит ссадины и собирает самолётики, носит их на закорках.

И теперь я должна сказать им: ваш герой — подлец.

Ваш папа — не тот, за кого вы его принимали.

И вспоминаю себя в семь лет. Как я ждала отца по субботам.

Как смотрела на мать и не понимала, почему она такая злая.

Как мечтала, чтобы они помирились.

И как плакала по ночам, когда поняла, что этого не случится никогда.

Я пережила до головной боли и носовых кровотечений. И меня тогда спасал мой Савка.

И я выросла со своей болью и его помощью. Построила свою семью. Поклялась себе, что у моих детей будет всё, чего не было у меня.

Мать и отец. Любовь. Дом. Полная семья.

И теперь я должна сказать своим детям: простите, ваша семья разрушена. Потому что ваш отец — мудак. Потому что он не смог удержать штаны. Потому что его любви ко мне оказалось недостаточно, чтобы оставаться верным.

Выхожу на крыльцо с последним пакетом. На улице темно, фонарь мигает, как в тот вечер, когда мать вышвырнула вещи моего отца.

В моей груди снова обрывается.

Ставлю пакет рядом с остальными.

Смотрю на эту гору его вещей.

Там его любимый свитер, который я ему вязала сама. Там его шапка, в которой он похож на мальчишку. Там его ремень, которым он шуточно подшлёпывал Илью, когда тот баловался.

И понимаю: я вышвырнула его.

Вышвырнула из дома. Из сердца. Из жизни. Но…

Внутри — пустота. Не облегчение, не свобода. Не победа. Только холодная, выжженная пустота. Такая, какая была у матери после развода.

Такая, которой я боялась всю жизнь.

Стою на пороге, смотрю на гору Савкиных вещей. Ветер поднимает край пакета, он шелестит, как прощальный шёпот.

— Забери, — шепчу в пустоту. — Забери всё. И проваливай.

Я пережила. Тогда, в детстве. Мои дети тоже переживут. Они сильные. Они справятся.

А если нет?

Если Ия возненавидит всех мужчин, как моя мать? Если Слава станет таким же, как отец? Если Платон и Илья вырастут без отца, а Машка... Машка вообще не запомнит его?

Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. Сползаю вниз, сажусь на пол, обхватываю колени руками.

В доме тихо. Слишком тихо.

Дети затаились, не дышат.

В нашей спальне, на кровати — пустое место, где он всегда лежал, раскинувшись в и озе звезды.

На кухне — остывший чай и две наших чашки. Две. Потому что мы всегда пили чай вместе.

Поднимаюсь, бреду на кухню.

Беру чашку, подношу к носу.

Пахнет его губами. Пахнет той жизнью, которой больше нет.

Швыряю чашку на пол. Фарфор разлетается на осколки, и мне становится легче. На секунду. Всего на секунду.

Спускаюсь вниз, в подвал. Прохожу мимо спортзала, где Савва тягал железо. Тренажёры стоят, ждут его. Мимо бассейна, где он плавал с Машкой на руках, где мы занимались любовью в воде, пока дети не слышали.

Везде Мамонтов. Везде его запах, его след, его присутствие.

Чувствую его кожей, волосами, каждой клеткой своего тела, которое помнит его лучше, чем я хочу.

Забираюсь в самый дальний угол, сажусь на пол, обхватываю колени руками. Здесь сейчас темно, и холодно. И хорошо.

Пусть будет холодно. Холод отступает жар боли.

Я снова плачу. Тихо, чтобы дети не слышали. Всхлипы вырываются из груди, рвут горло, выжигают глаза.

В голове стучит: «Никогда не прощу. Никогда. Никогда».

Мамины слова. Мои слова.

И я не знаю, как мне теперь жить без него. Понимаю, что иду по материнским следам.

Полгода истерик, потом годы пустоты, годы одиночества, годы, когда она смотрела на чужие семьи и плакала по ночам.

Не хочу быть как мать. Но…

Я уже стала.

Сижу в темноте, смотрю на свои дрожащие руки, на ободранные костяшки, на слёзы, которые капают на колени. И думаю о том, где он сейчас… На улице, стоит среди своих вещей. Или уехал. Или...

Чертыхаюсь и матерюсь…

Называю себя ноющей слабачкой: «Не ной, Марина, ты вышвырнула его. Вышвырнула из сердца…»

Но… сердце болит. Оно кровоточит, оно рвётся на части, оно хочет к нему.

Потому что тридцать лет любви не стереть одним пальцем. Не выжечь пощёчиной. Не перекрыть криком.

Поднимаюсь, иду в спальню. Сажусь на кровать, где мы спали вместе. Смотрю на пустую половину. На подушку, которая хранит запах Савки. Провожу рукой по простыне — холодно. Он ушёл. Правда ушёл.

Достаю телефон. Смотрю на его номер. Палец замирает над кнопкой вызова.

Не звоню.

Не могу. Не должна. Не прощу.

Я вышвырнула его из сердца. И теперь я должна научиться жить с этим.

А дети... Они тоже переживут.

Если смогут. Если я смогу.

Ложусь на его половину, сворачиваюсь калачиком, вдыхаю его запах. Закрываю глаза и чувствую, как что-то во мне обрывается окончательно. Навсегда.

Как та струна, которая лопнула внутри меня от моей пощёчины.

Не знаю, как собрать эти осколки. Не знаю, смогу ли.

Знаю только одно, что сейчас мне больно.

Больно, как раненому зверю, что хочется выть.

И я вою. В подушку, чтобы дети не слышали.

И в этом мое вое — вся моя боль.

Вся моя любовь. И его предательство, которое меня убивает...