Глава 12Точка не возврата

Савва

Открываю глаза. Смотрю в окно — рассвет только начался. Небо серое, мутное, как будто само не знает, чего хочет.

Не могу понять, спал я или не спал.

В голове — вата, в теле — тяжесть.

Мне снились какие-то ужасы. Маленькая плачущая Маринка на ступеньках подъезда. Маленький плачущий Ванька, который тянет ко мне руки.

И я между ними, и я не знаю, к кому подойти первым.

Знаю, что должен разрешить эту ситуацию. Но…

Как — пока не знаю.

Одно решил точно: Ваня будет жить с нами.

Мне некуда девать мальца.

В детский дом ребёнка, даже не своего, не отдам. Мальчишка ни в чём не виноват.

Понимаю, что надо предпринять еще одну попытку поговорить с Мариной.

Надеюсь, за ночь она немного пришла в себя.

Встаю и без верхней одежды только трусах иду в нашу спальню. Коридор пустой. В детских тихо. Детвора спит — это хорошо.

Открываю дверь спальни.

На полу валяются мои вещи, которые Маринка не успела запихать в мешки. Рубашки, носки, ремень. Всё разбросано, будто здесь прошёл ураган. Маринка одетая лежит на кровати, свернувшись калачиком. Спит.

Лицо бледное, под глазами круги, нос и губы распухшие, ресницы мокрые.

Подхожу, накрываю её покрывалом.

Она тут же открывает глаза.

Секунда — и я вижу, как в них нарастает ужас.

Марина шарахается от меня, как от больного, отползает к стенке, хватает подушку, выставляет её перед собой, будто это может её защитить.

— Уйди от меня! — орет она хриплым, сорванным голосом. — Уйди!

Хватаю её, притягиваю к себе.

Она бьётся, царапается. Но…

Я держу свою кошку крепко. Прижимаю к груди, шепчу на ухо:

— Не ори. Детей разбудишь. Подумай хоть о ком-нибудь, кроме себя и своих истерик.

— Уйди! — шипит она. — Ненавижу! Ненавижу тебя! Подлец! Подонок! Мразь! Как ты мог!

Всё становится на круги своя.

Марина повторяет то же самое, что вечером.

Те же слова, те же интонации, та же боль. Но…

Уже не орёт. Голос садится, срывается на шёпот.

Дёргаю её к себе. Желание одно трахнуть ее так, чтобы у нее не осталось сил думать.

Маринка взвизгивает, закрывается руками, словно я хочу её ударить.

— Очумела, что ли, совсем? — говорю спокойно и тихо. — Рот закрой.., — приказываю жёстко, как никогда раньше.

Марина напрягается. Но…

Замолкает.

— Мариша, я прошу тебя, не ори… Не буди детей.

Она смотрит на меня. В глазах — ненависть и страх.

— С чего это не буди детей? Пусть знают, что их отец подонок, — начинает она верещать громким шепотом.

— Тихо, я сказал. Закрой рот. У меня заканчивается терпение, — рявкаю с рыком снова.

Говорю и злюсь на себя, потому что я никогда такого по отношению к ней не позволял.

Никогда на неё не кричал, не ругался матом.

А тут из меня маты сыпятся — пятиэтажные.

Хоть и шепчу, но сам понимаю: звучит это ужасно. Маринка напрягается, натягивает на себя покрывало, сжимается в комок.

— Теперь слушай меня сюда, — цежу сквозь зубы. — Я сегодня привезу Ивана. Мне некуда деть ребёнка. Мой сын, как бы ты не думала, не будет жить в детском доме. Поняла?

Марина молча смотрит на меня. В любимых глазах — слёзы, но она держится.

— Всё детям расскажу, — произносит она угрожающим тоном.

— Я знаю. Как и то, что будешь настраивать их против меня. И то, что они встанут на твою сторону, — говорю спокойно. — Но ты не забывай: я их отец…

Маринка дёргается, пытается вырваться из моих рук.

— Марина, не дури. Все вопросы можно просто решить.

— Я не собираюсь с тобой ничего решать, — голос её становится жёстче. — Я уже все для себя решила.

— Я привезу Ивана. Будем разговаривать. Где мои вещи?

— На улице. Всё. Иди ищи там…

— Ты очумела, Марин?

— Нет… я охуела, — она ругается матом и смотрит мне в глаза, наблюдая за моей реакцией. — И я с тобой развожусь. Я так решила.

У меня внутри всё обрывается. Развод. Она повторила слово, которое я боялся услышать больше всего.

— Марин, не трави жизнь всем. Не поступай так, как было в твоём детстве. Я прошу тебя. Я очень тебя люблю. Но… Моё терпение на самом деле не безгранично.

— Ах-ха-х… Так это я отравила тебе жизнь? — она взвизгивает, и в голосе снова появляется истерика.

— Ты не отравила, — говорю устало. — Но сейчас не надо травить.

— Может, мне самой отравиться?

— Блядь, успокоительное лучше пей, — говорю, не зная, что скоро пожалею о своих словах.

Вместо ответа Марина запускает в меня стаканом. Он влетает в стену и разбивается.

Я машу рукой и выхожу из спальни.

Иду в гостевую, одеваюсь в то, в чём был вчера. На кухне выпиваю стакан воды, смотрю на пустые грязные чашки с мутным чаем.

В отвратительном настроении выхожу на улицу, сажусь в машину.

Еду в офис, надеясь, что все устаканится.

До обеда мечусь в делах.

Заезжаю в офис, разбираю бумаги.

Потом — к нотариусу, подписываю какие-то документы.

Встречаюсь с юристом, который объясняет, как теперь делить бизнес с Карповым. Слушаю вполуха. Мысли — о другом.

Думаю о том, как мне вечером везти Ваню.

Как привести малыша в дом, где его заранее ненавидят.

Как сказать ему: «Это твоя семья».

Как быть с Маринкой, которая будет орать как припадочная. Но…

Днем пиздец становится глобальнее, чем я мог представить.

Звонок Славки выбывает из меня воздух и останавливает «мотор».

— Пап, мама таблеток напилась. Ей стало плохо. Мы в больнице.

У меня холодеет внутри.

Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле.

— Слава, что врачи говорят?

— Мать антидепрессантов наглоталась. Из-за тебя…

В голосе сына впервые появляются хамские нотки. Такого раньше я не слышал никогда.

— Сын...

— Мы с Ией в больнице, — обрывает он меня

Бросаю всё. Лечу, нарушая все правила.

В больнице меня встречают Слава и Ия.

Дети сидят на скамейке в коридоре, сжавшись, бледные, с красными глазами.

Смотрят на меня, как два волчонка, которые готовы рвать глотку любому, кто подойдёт к их матери.

— Папа, как ты мог? — голос Ия дрожащим голосом.

Дочь смотрит на меня, и в её глазах — боль, которой я никогда не видел.

— Мать нам всё рассказала, — произносит Слава. — Всё.

— Она под капельницей, — добавляет Ия. — К ней пока не пускают.

Сажусь рядом с ними. Молчу. Не знаю, что сказать.

— Вы взрослые, — начинаю, подумав. — Я виноват. Так произошло. Один раз. Это некрасиво. Мне стыдно. Но… Есть мальчик — Ваня…

— Да… Мама сказала, что у тебя есть сын, — голос Ии срывается. — И что ты нас больше не любишь.

— Не ерунди, дочь? — поворачиваюсь к Ие. — Я вас очень люблю. Вы мои дети.

— Папа, как ты мог? — она смотрит мне в глаза, и я вижу в них ту же боль, что и у Маринки вчера. — Ну как ты мог?

— Ия...

— Я виноват, — повторяю снова. — Я знаю. Но Ваня не виноват. Ему три года. Он на год старше Маши. И у него больше никого нет.

— Мама сказала: пусть отдает в детский дом, — Слава смотрит в пол. — И она с тобой разводится.

Слушая сына, молчу и сжимаю кулаки.

— Пап, я не хочу с тобой ссорится, — говорит Слава. — Но… Я на стороне мамы...

Он поднимает глаза. В них — вызов и боль.

Смотрю на своего первенца, которого я носил на руках, которого учил стоять на доске, которому рассказывал сказки. Он вырос. И он выбирает мать.

Опускаю глаза, морщась.

— Я хочу, чтобы мы были все вместе, — тихо говорит Ия. — Даже с этим мальчиком. Ваней. Мы же семья. Но… Маму жалко. Очень…

Хлюпает носом дочь.

— Я поговорю с матерью, — обещаю, не чувствуя уверенности.

Увидеться с Мариной мне удаётся только следующий день.

Зайдя в палату, вижу мою кроху.

Она сидит на кровати, бледная с капельницей в руке.

Смотрит на меня пустыми глазами.

— Я подаю на развод, — выдыхает, не здороваясь. — Я не буду с тобой жить. Я не буду воспитывать твоего ребёнка.

— Марина, ты зачем таблеток нажралась? — спрашиваю резко. — Ты понимаешь, что могла детей сиротами оставить. Дура...

— Я не нажиралась, — отвечает она равнодушно. — Мне было плохо. Меня трясло. Я выпила антидепрессанты.

— Всю банку?

— Не всю, — отвечая, она отворачивается. — Это неважно. Тебя это не касается.

— Если бы я сдохла, тебе было бы легче, — добавляет тихо. — Трахайся, с кем хочешь…

— Мне легче не было бы, — говорю жестко. — Не было бы, Марина.

— Я подаю на развод, — повторяет она. — Я тебя ненавижу...

Смотрю на неё. На эту женщину, которую люблю с пяти лет. На мать моих детей.

На ту, без которой я не представляю жизни. И понимаю: она не отступит.

— Хорошо, — отвечаю, вздыхая. — Хочешь развод — будет развод.

Выхожу в коридор. Прислоняюсь к стене, закрываю глаза.

Слышу шаги. Открываю глаза.

Передо мной — Маринкина мать. Та самая, что когда-то выкидывала вещи мужа с пятого этажа. Та, которая орала на весь двор и проклинала предателя. Та, чья дочь сейчас повторяет её судьбу.

Теща смотрит на меня с ненавистью.

— Как ты мог с ней так поступить? — голос её дрожит. — Ты же знаешь! Ты же знаешь, она до сих пор не может пережить предательство отца!

— Я всё знаю, — отвечаю спокойно. — Но только вы помните, к чему привела ваша история. Я не хочу, чтобы мои дети так же страдали.

Теща поджимает губы, глаза — мокрые.

— Поговорите с дочерью, — прошу примирительно. — Марина требует развода.

— А ты? — она смотрит на меня.

— Если Марина хочет развод — она его получит, — отвечаю коротко и иду по коридору.

Спиной чувствую её взгляд. Слышу, как она всхлипывает. Не оборачиваюсь.

Выхожу на улицу. Сажусь в машину. Смотрю на серое небо, на мокрый асфальт, на больничные окна.

Где-то там, за одним из них, лежит моя жена, которая больше не хочет быть со мной.

Закрываю глаза и вижу Ваню. Маленького, худенького, печального, который ждёт, когда его заберут.

Мальчишка ни в чём не виноват. Ни в чём.

Как и Маринка когда-то. Как и мои дети сейчас.

Завожу машину и еду. Не знаю куда. Просто еду…