Глава 22Приговор

Савва

Я снова опаздываю на судебное заседание.

Чёртовы пробки, чёртов больница вместе со врачами, чёртова жизнь.

Мой адвокат уже на месте — прислал сообщение: «Судья ждёт. Гоните».

Паркуюсь у суда, вылетаю из машины, бегу по ступенькам.

В коридоре — она.

Марина.

Стоит у окна, бледная, худая, волосы стянуты в тугой пучок. В чёрном деловом костюме, который мы долго выбирали ей в прошлом году, потому что она после очередного скандала решила пойти работать. Костюм сидит на моей малышке мешком — похудела сильно. Под глазами — круги. По ее внешнему виду понимаю, что она не спит.

Я это знаю точно, потому что тоже не сплю.

Не могу без нее. Каждую ночь представляю её рядом с собой. Трогаю ладонью простыню — холодную, пустую, — словно её тело должно быть там. Но его нет...

Я сам выбрал этот путь. Сам подписал бумаги на развод. Сам сказал «да» в зале суда.

Так почему же мне так больно?

Почему каждую ночь просыпаюсь от того, что кажется — она дышит рядом? Что её волосы щекочут моё плечо, что её рука лежит на моей груди, что она шепчет: «Савва, мне холодно».

И я просыпаюсь. Но…

Рядом пустота. Только я. Только тишина. Только эта проклятая одинокая кровать.

Переворачиваю подушку. Вдыхаю запах, который просто помню. Задерживаю дыхание, чтобы не выдохнуть. Чтобы этот фантом остался во мне. Чтобы не исчез окончательно.

Смотрю в потолок. В голове — Маришка.

Вытаскиваю телефон. Смотрю на её фотографию — ту, где она смеётся. Машка на руках, море, солнце, прошлое лето. Мы были счастливы. Или мне только кажется?

Марина оборачивается, смотрит на меня.

Вижу, как её взгляд цепляется за моё лицо. За синяки — под левым глазом и на скуле. За руку в гипсе. За то, как я держусь за бок — сквозь боль, сквозь усталость.

В любимых глазах — испуг. Напряжение.

На секунду — только на секунду — мне кажется, что она сейчас подойдёт, дотронется, спросит: «Что с тобой?». Но…

Марина не подходит. Она поджимает свои красивые губы, и из ее рта вылетает плевок яда:

— Ну что, герой-любовник? Всё же нашёлся тот, кто обломал твои шаловливые ручонки?

Голос — колючий, язвительный. Но…

Я все равно слышу в нем дрожь. Знаю, что кукла моя дрожит от злости и от страха. От того, что не знает, как ещё спрятать свою боль.

— Не угадала, — отвечаю спокойно, хотя внутри всё кипит. — Но… это не важно. Опоздал, потому что Ваня заболел.

Марина вздрагивает. Ее прямо передергивает, когда слышит имя мальчишки.

Ванька на самом деле оказался ужасно «чахлым». Я устроил его в детский сад, но...

Он постоянно болеет. Сегодня позвонила медсестра, сообщила, что высокая температура. Пришлось ехать за ним, потом вызывать врача, потом няню...

Хочу об этом рассказать Маришке и говорю, но только мысленно.

Пока произношу свой невысказанный вслух монолог, вижу, как меняется лицо Марины. По нему понимаю, сейчас «крышечку сорвет».

— Ты бы лучше о своих детях думал! — голос жены срывается на высокие ноты. — Тебе на нас... ладно, на меня наплевать. Но ведь и на детей тоже... Ты же об этом... об этом нагуляше думаешь! Он же тебе дороже родных детей! Родитель хренов!

Делаю глубокий вдох. Считаю до трёх. Вспоминаю, что она — мать моих детей. Что ей больно. Что она не спит ночами. Что она не в себе...

— Марина, — произношу тихо. — Я с детьми вижусь почти каждый день. Вчера только со всеми ездил на развлекаловку. А Ваня... он просто слабый. Маленький же. Его любить некому...

— Да плевать я хотела на твоего Ваньку! — выплёвывает она. — Пусть бы сдох он! Всем бы легче стало...

От ее слов у меня внутри что-то обрывается и падает планка.

Чувствую, как кровь приливает к лицу, как сжимаются челюсти и пальцы в кулаки.

Резко хватаю Маринку за руки — она взвизгивает, дёргается, но я держу крепко. Трясу.

— Как ты можешь?!

Мой голос срывается на рык.

— Ты мать пятерых детей! Ваня — человек, ребёнок, малыш! Что значит — пусть сдохнет?!

В её глазах — страх. Настоящий. Она не ожидала. Она никогда не видела меня таким, потому что я сам себя не узнаю.

— Отпусти! — шепчет она.

В ее голосе — слёзы.

— Отпусти, больно...

— Тебе больно? — продолжаю рычать, не отпуская ее. — А ему, Марина? Ему не больно? Мать умерла… У него есть тетка с мужем алкашом и пятью парнями. Он им не нужен… Он никому не нужен… кроме меня… А ты желаешь ему смерти? Как ты можешь?!

За моей спиной раздаётся голос — спокойный и ледяной.

— Савва Андреевич, отпустите свою жену.

Судья. Стоит и смотрит на нас поверх очков. Лицо непроницаемое.

— Свои конфликты решайте вне здания суда. Но.., — она делает паузу, — я всё услышала и поняла.

Отпускаю Марину. Она отступает на шаг, трёт плечи. Смотрит на меня — с ненавистью, с болью, с чем-то ещё. С тем, чего я не могу прочитать.

Поворачиваюсь к судье. Сглатываю. Киваю.

— Извините, Александра Павловна, — произношу тихо. — Это больше не повторится (история судьи живет в книге «Резонансная измена. Не заплачу и не закричу»).

— Пройдёмте в зал, — говорит судья безэмоционально. — У нас заседание.

Мы заходим в зал. Марина садится на свою сторону, я — на свою.

Адвокаты раскладывают бумаги.

Судья листает дело.

Тишина такая, что слышно, как тикают часы на стене.

Я смотрю на Марину. Она сидит прямо, руки на коленях, взгляд — в стену.

На меня не смотрит. С тех пор как мы вошли, она ни разу не посмотрела в мою сторону.

Судья поднимает голову.

— Уважаемые стороны, — говорит она. — Я изучила все материалы дела, выслушала обе стороны, ознакомилась с заключением органов опеки и результатами психологической экспертизы.

Марина замирает. Вижу, как напряглись её плечи.

— Суд постановляет, — продолжает судья, — расторгнуть брак между Мамонтовым Саввой Андреевичем и Мамонтовой Мариной Михайловна, зарегистрированный...

Слова падают в тишину, как камни.

Чувствую, как внутри меня о ребра колотится сердце, словно хочет вырваться наружу. Оно стучит так громко и больно, что мне нечем дышать.

— Место жительства несовершеннолетних детей — Мамонтова Вячеслава, Мамонтовой Ии, Мамонтова Платона, Мамонтова Ильи, Мамонтовой Марии — определить совместное. Стороны осуществляют воспитание и содержание детей в равной степени, с правом проживания детей с матерью.

Судья делает паузу и смотрит на нас, словно еще ждет, что кто-то из нас скажет «нет».

— Отец имеет право видеть детей в любое удобное время, предварительно согласовав график с матерью. Алименты на содержание детей взыскиваются с отца в размере... — судья называет сумму, но я уже не слышу. Да и мне все равно, я своим детям отдам все…

Смотрю на Марину. Она сидит, не двигаясь. Лицо бледное, губы сжаты. Она выиграла. Она получила то, что хотела. Развод. Свободу.

Почему же она не радуется?

— Решение суда может быть обжаловано в апелляционном порядке в течение месяца, — заканчивает судья. — Заседание закрыто.

Все встают. Адвокаты собирают бумаги.

Марина поднимается — медленно, как будто ей тяжело.

Я подхожу к ней.

— Марина.

Она поднимает голову. Смотрит на меня. В её глазах — слёзы. Но…

Она их не проливает.

— Ты получила что хотела, — говорю тихо. — Довольна?

— Да, — отвечает она. — Получила и довольна…

— Почему тогда не улыбаешься?

Она молчит. Долго.

Потом без слов разворачивается и уходит. Смотрю ей вслед. Прямая спина, тугой пучок, тонкая шея. Моя жена. Нет…

По документам уже не моя.

— Марина, — окликаю я.

Она останавливается, но не оборачивается.

— Я всё равно буду рядом, — говорю. — С детьми. С тобой. Если захочешь.

Она молчит. Потом тихо, так, что я едва слышу:

— Не хочу.

И уходит.

Я остаюсь в пустом зале. Сажусь на скамью. Смотрю на свои руки. Левая в гипсе. Ладонь правой забинтована, потому что кожа содрана до мяса. Но…

На безымянном пальце обручальное кольцо, которое так и не снял.

И никогда не сниму!

Потому что я безнадёжно и навсегда женат на невозможно любимой женщине!

Достаю телефон. Снова смотрю на экран, где Марина с Машкой на руках, смеётся.

И тут раздается звонок. Няня Вани.

— Савва Андреевич, мальчик плачет. Температура не спадает. Он зовёт вас. Когда вы приедете?

— Скоро, — говорю на тяжелом вздохе. — Скоро буду.

Выхожу из здания суда. На улице — серое небо, мелкий дождь. Сажусь в машину, смотрю на здание. Там, за окнами, только что моя жена стала мне бывшей.

Завожу мотор. Еду к Ване. Маленькому, больному, который зовёт папу. Который остался совсем один.

В зеркале заднего вида — здание суда удаляется, становится маленьким, исчезает.

Еду вперёд. Не знаю, что ждёт меня там. Но…

Я еду, потому что останавливаться нельзя.

Потому что если остановлюсь — рассыплюсь.

И я не знаю, как потом собрать себя из трухи.

Еду и вспоминаю вчерашнее. Объект, подрядчик, упавшая балка, и мой альпинис полетевши следом за ней.

Я прыгнул за ним, потому что его страховочный трос оторвался. Успел схватить его в последний момент. Но...

Руки — не уберёг. Еще и лицом — об угол.

Марина сказала: «Герой-любовник».

Она не спросила, что случилось. Не спросила, больно ли. Не спросила, нужна ли помощь.

Она сказала: «Пусть сдохнет».

Закрываю глаза. Передо мной — Ванька. Маленький, худенький, бледный. Он лежит с температурой, зовёт маму.

И я не могу. Не могу его бросить.

Как не смог бросить Марину.

Как не смогу бросить своих детей. Даже если они меня ненавидят.

Я люблю их. Всех. Даже свою дурынду. Особенно её.

Потому что без неё я — никто. Пустое место. Человек, который обещал быть с ней всегда.

И я буду. Даже если она не хочет. Даже если она будет гнать меня всю жизнь.

Я все равно буду рядом. Потому что это — любовь. А может и безумие. Для меня это неважно…