Глава 26Изгнание дьявола

Марина

От мыслей, что мне делать дальше, как выкрутиться из этой ситуации, как раствориться, выпасть из кровати, найти свои вещи и сбежать — меня доводят до паники.

Мало того, что меня тошнит и всё кружится, так ещё и сердце начинает скакать как бешеное.

Мне хочется разрыдаться и найти где-нибудь укрытие.

Словно улитка спрятаться в раковину или забраться в домик, как это делают дети.

В больной башке только одна мысль: «Господи, что же дальше делать?»

Думаю: надо как-то выбираться.

Надо вышмыгнуть с кровати, собрать свои вещи, одеться, сбежать и сделать вид, что ничего не было.

И главное — никогда и никому об этом не говорить. Похоронить все. Спрятать в самый дальний ящик своей памяти факт моего падения. Но…

Сначала хотя бы открыть глаза и посмотреть. Только…

Глаза открыть я не успеваю. Потому что сверху на меня наваливается ножища, и на мою грудь падает ручища.

Приоткрываю веки чуть больше и вижу, что у мужика на руке — обручальное кольцо.

Ни фига себе. Я ещё и с женатым переспала? Твою мать. Господи, какой позор. Какой позор!

Поворачиваю голову, распахиваю глаза и встречаюсь взглядом...

Да не с женатым мужиком.

А с разведённым…

Со своим собственным бывшим мужем.

Потому что рядом со мной лежит Мамонтов.

Он хоть и заспанный, но взгляд у него такой злющий, что мне даже становится страшно.

От страха меня начинает резко тошнить.

Я отбрасываю его руку и ногу, плюю на собственный внешний вид.

Понимая, что я в нашей городской квартире, я мчусь в ванную.

Добежав, резко открываю крышку унитаза, падаю на колени, и из меня выбивает фонтаном то, что я влила в себя ночью.

Меня полощет так, что мне кажется — сейчас желудок выпрыгнет наружу вместе с сердцем, которое тоже бешено бьётся.

Пока я жалуюсь белому фарфоровому другу, вижу рядом с собой ступни бывшего мужа.

От их вида у меня начинается новый приступ тошноты.

Изрыгаю содержимое желудка и плачу одновременно, даже не пытаюсь размазывать слёзы по щекам.

И тут передо мной появляется стакан воды и я слышу язвительно злющий голос Савки:

— Ну, что хорошо тебе сегодня, любимая? Пей. Сейчас посмотрю, где-то была марганцовка.

Я мычу что-то в ответ, потому что говорить не могу. Из меня снова выбивает тошнотворный фонтан.

— Пей еще, — говорит Савва. — Надо промывать желудок.

Пью воду. Меня снова рвёт.

Савва приносит ещё один стакан воды с розовой жидкостью.

— Давай, пей. Это слабый раствор марганцовки. Станет легче.

Беру стакан со стоном, что я его ненавижу.

— В данном случае, милая, ненавидеть ты должна только себя, — рявкает Мамонтов.

Выпиваю стакан марганцовки.

— Закрой рот и подержи. Пусть в желудке немного побудет.

Но… Меня сразу рвёт.

После очередного приступа «рыголетто» Савва подхватывает меня на руки и несёт в душ.

В душе моет меня.

У меня даже нет сил сопротивляться, хотя хочется его поколотить.

И главное — я не понимаю, как я оказалась в нашей квартире вместе с ним. Еще и в постели.

Пока я отрешенно думаю, Мамонтов заворачивает меня в полотенце.

Потом терпеливо ждёт новый приступ тошноты. Но…

Мне уже даже рвать нечем. И состояние у меня тяжёлое, потому что на ногах я стоять не могу.

Савва несёт меня в спальню, кладёт на кровать.

Я тихо скулю и всхлипываю.

— Ненавижу тебя! Ненавижу! Если бы ты знал, как я тебя ненавижу! Как ты вообще мог?!

— Подожди, милая. Я что-то не понял. Что значит — как я вообще мог? То есть ты — многодетная мать — бросила детей одних дома и поскакала с какими-то проститутками в клуб… Трясти жопой как последняя шлюха… Там нажралась до синева и блевотины…

Последние фразы Мамонтова бьют меня наотмашь. Хлеще, чем если бы Савка дал мне пощёчину.

Округляю глаза и бью его по лицу.

Савва перехватывает мою руку.

— Блядь, ещё раз меня ударишь — выдеру твою задницу ремнём. Будешь ходить как макака. Ты поняла меня, маленькая шлюшка?

И тут меня прорывает.

— Ах, это, значит, я шлюшка?! — я начинаю дёргаться и орать. — Значит, это я изменила мужу и принесла в подоле нагуляша?

— Марина, мы это обсуждали уже тысячу раз. Я не хочу больше возвращаться к этому! — рычит Мамонтов. — Ты не изменила мужу. Просто не успела. Но… Ты была на грани и с тобой могло случиться всё что угодно.

— Со мной всё что угодно? Со мной ничего не могло случиться! — ору на Савку так, что у самой в ушах звенит. — Мне было хорошо, я контролировала ситуацию!

— Кто контролировал? Ты как последняя блядь там крутила жопой в этом чёртовом красном платье, которое валяется порванное. Ещё хоть раз увижу такую шмотину в твоём гардеробе — выпорю тебя.

— Ты не имеешь права! Мы с тобой разведены! — цокаю, пытаясь вырваться из его лапищ.

— Это ты, дурочка, так думаешь. Ты — моя жена. И иного не дано, — жёстко и грозно произносит Савка.

— Ах вот так?! Это ты, дурак, так решил. Но… Этому не бывать. Я, может, в клуб пошла устраивать свою личную жизнь!

— Ага… Ты пошла потому, что у тебя пизда чесалась, дорогая моя, — отвечает и сильнее прижимает меня Савва

— А у тебя что тогда? Хуй зачесался на Алтае, что ты на эту Машку кинулся и трахнул её, и ребёнка ей заделал?

— У меня нигде ничего не зачесалось.

— А зачем же ты на неё залез?!

— Я не собираюсь сейчас выяснять с тобой отношения, Марина. Радуйся, что я тебя вытащил из этого вертепа разврата…

— Конечно же! Савва Мамонтов — лагодетель и спасатель. Спасибо тебе, что пришёл в клуб и спас меня! Кстати, как ты там оказался? Кто меня продал? Кто позвонил и сдал? Ийка…

— Никто мне не звонил.

— Так как же ты узнал, что я в клубе? — взвизгиваю, пытаясь укусить его за руку.

— Я секреты, пароли и явки не выдаю, — со смехом язвит Савва. — Неважно как я узнал. Самое главное, что я там увидел.

— А что ты там увидел? — хмыкаю, прищурив глаза.

Савва держит меня крепко, прижав всем телом к кровати.

— Я увидел, что ты плясала как последняя блядь. Виляла жопой в этом ебучем красном платье, которое тебя обтягивало как вторая кожа. Прямо жопа и трусы сверкали…

— И что! Все так плохо выглядело?

Корчу Мамонтову морду, хотя самой ужасно стыдно.

— Нет. Выглядела ты чудесно. Но… как потаскуха, которую может взять и выебать любой мужик. Рядом с тобой крутились три долбоеба, и я слышал, как они планировали тебя раскатать на троих. Если бы я не пришёл — они бы это сделали. Потому что ты, сука, была невменяемая.

От этих слов Савки я перестаю дышать.

— В смысле? — произношу шепотом. — Ты врёшь.

— Зачем я буду тебе врать? И ты знаешь, что я никогда не вру. Я слышал их разговор. И скажи спасибо, что я появился вовремя. А то бы сегодня ты проснулась в кровати с тремя мужиками, которые бы раздолбали бы своими хуями все твои дырки, — Мамонтов говорит так грубо и пошло, что меня передергивает.

— Не смей со мной так, в таком тоне, разговаривать! Гад! Подонок! — взвизгиваю на его обидные слова. — Это ты мне изменил! Если бы не ты, ничего бы не случилось, мы бы продолжали жить как раньше, и всё бы у нас было хорошо! А из-за тебя! Тварь! Мерзавец! Подонок! Меня накрывает истерика.

— И ты ещё, — ору я, — подонок, меня ночью трахнул! Подлец!

— Я подлец? — спрашивает Савва ледяным голосом. — Я тебя трахнул?

Мамонтов начинает ржать прямо мне в лицо.

И это оскорбляет меня больше, чем все, сказанное ранее.

— Да… я бы в жизни бабу пьяную не трахнул.

— То есть у тебя было много пьяных баб, и ты знаешь, что пьяных баб не стоит трахать? Так почему я тогда была такая... вся липкая?

— Ах, ты была вся липкая? — произносит Савва, улыбаясь.

И это его ехидная и пошленькая ухмылочка мне не нравится.

— Ты бы видела, что ты вообще выделывала! Как ты крутила жопой рядом со мной! Сама на хуй залезла и сама скакала. как ведьма на метле!

— Не ври! – шиплю, как змея, потому что ничего не помню.

— Зачем я буду тебе врать, Марин? Ты вообще такое чудила, что я за все годы жизни такого не видел от тебя.

Мамонтов усмехается, а я чувствую боль в горле и трогаю его.

— Горлышко болит, милая? Это от того, что кто-то под алкашкой возомнил себя «шпагоглотательницей», — хохоча, зло язвит Савва. — Твой глубокий заглот по самые бубенцы мне понравился. А еще ты, как сука течная, подставляла все свои дырки…

От слов Савки у меня окончательно срывает крышу.

На меня накатывает просто неуправляемая истерика.

Я начинаю под ним выгибаться, орать на него, оскорблять, бить кулаками, куда могу попасть.

И тут происходит то, чего я совершенно не могла ожидать.

Савка безо всякой прелюдии резко входит в меня.

Он делает всё так жёстко, что я вскрикиваю. Мне больно и пациент одновременно.

Да… Мне это нравится.

Моё тело предает меня и отвечает Мамонтову мгновенно, не слушая мозг, который вопит: «Остановись, что ты делаешь, вы же разведены, ты ненавидишь его!»

Но… я не ненавижу. И никогда не ненавидела. Я люблю его. Люблю так, что готова умереть от этой любви.

Савва переворачивает меня на живот, задирает бёдра, входит снова — резко, глубоко, до основания.

Я выгибаюсь, стону, царапаю простыни.

Он берёт меня жёстко и больно. Но…

Именно это мне сейчас и нужно. Нужно, чтобы он выбил дурь из моей головы. Чтобы он выжег стыд и позор. Чтобы он вернул меня себе. Насильно. Грубо. По-хозяйски.

— Моя сучка ебливая, — рычит он, вбиваясь в меня. — Ты моя. Поняла? Только моя. И ничья больше. Моя…

Я не отвечаю. Не могу, потому что меня накрывают ощущения и эмоции.

Потому я только стону и выгибаюсь навстречу, принимая каждое его движение.

С каждой секундой я сама вхожу в раж — двигаюсь с ним в такт, ловлю ритм, ускоряюсь.

Мамонтов хватает меня за волосы, тянет на себя, шепчет в ухо грязные слова, от которых у меня разбегаются по телу мурашки и дрожат колени.

Я не помню себя.

Я — животное. Я — самка. Я — его самка.

Сколько длится это безумие — не знаю.

Даже не могу сказать, сколько у меня было оргазмов. Но…

Их точно было много.

Один, второй, третий...

Они накатывают волнами, сменяют друг друга.

И я уже не различаю, где заканчивается один и начинается другой.

В какой-то момент меня просто накрывает, и я отключаюсь. Отключаюсь от того, что мне кажется — я возношусь.

У меня такое чувство, что Савка просто изгонял из меня дьявола.

Господи, такого в моей жизни не было никогда.

С этой мыслью я проваливаюсь в сон.

Когда открываю глаза — Саввы рядом нет.

Только тишина в квартире, смятая простыня, и моё бренное тело, которое ноет и помнит каждое его прикосновение.

Лежу, смотрю в потолок и понимаю: я не знаю, что будет дальше…