Глава 24 — Индуцированный психоз (ч3)
Открыв Санину тойоту, я бросаю рюкзак на заднее сиденье и включаю зажигание, чтобы прогреть машину. Через некоторое время Ожников, тоже одевшись спортивно, садится за руль.
— Куда?
— Пока прямо…
— А там?
— А там, я тебе ТАМ скажу, — снова съезжаю я с прямого ответа, немного кайфуя от его раздраженного любопытства.
Посмотрев на время, прикидываю, что прибудем мы часикам к двенадцати ночи.
В самый раз!
— Ты позвонил?
Я не планировала спрашивать ни секунды, но мой рот, видимо, живет какой-то самостоятельной жизнью. Ожников, спасая мою волю от разложения игнорирует мой вопрос. Это и к лучшему! Не хватало еще, чтобы я начала расспрашивать окружающих о его самочувствии и переживаниях. Этого Олег точно не оценит.
— Спасибо! — благодарю его я, пожимая руку, которая лежит на рычаге коробки передач.
Закатив глаза, он цокает языком.
— И вот хрен же тебя разберешь, что ты имеешь в виду.
— Не надо разбирать… — хихикаю я. — Люби так!
— Люблю… — улыбается он. — Как тебя можно не любить? Давай, рассказывай мне что-нибудь жизнеутверждающее.
— Сегодня — смертеутверждающее, — поправляю я его. — Хочу обменяться с тобой опытом. Ты умирал когда-нибудь?
— Нет, — качает он головой. — Не умирал, но много раз я ждал смерти.
— Когда воевал?
— Обстрелы… — кивает он. — Мы спали под обстрелами. В любой момент… В общем, я научился жить в ожидании, без эмоций. Но ранен не был ни разу. Ребята говорили — везунчик, — грустно усмехается он. — А ты?
— Пару раз… Но сильно запомнился первый. Там было ясное сознание, и я запомнила все подробности, которые были там… за барьером. Когда ты выходишь из тела.
— Расскажешь?
— Да, — киваю я.
Это хорошая вводная для нашего сегодняшнего время провождения.
— Мне было восемь, кажется. Я утонула. Подробности самого процесса не буду, там всё банально, но вот дальше… Как только тело отключилось, и я перестала испытывать дискомфорт от воды в легких, сознание резко прояснилось. Щелчком. И меня начало топить в каком-то странном звуке — это было очень громко. Переходы от лязга до гула и потом в как… очень красиво не звук, а пение, потом снова гул, лязг… Трясти начало очень сильно. И параллельно шла информация — что идет отделение физического тела от тонких тел, и то, что я чувствую, это связанно с процессом разделения. Потом меня резко дернуло, и я начала падать, но только куда-то вверх с огромной скоростью! И тот пресловутый тоннель, о котором многие говорят — это для меня был эффект от скорости движения — все размазалось превращаясь в однородную сплошную стену вокруг меня. Я выходила через «родничок», — прикасаюсь я к своей макушке. — А свет был не впереди. Он был внутри! И такое ощущение — радость, эйфория, восторг, и все поет! Еще ощущение предвкушения, что наконец-то! Наконец-то возвращаюсь в покой, домой, туда, где ждут и теперь все будет хорошо — отсутствие тревоги и любого беспокойства, умиротворенное блаженство! Одновременно, я видела где-то на границе сознания, как меня вытащили и реанимируют. Никаких эмоций это не вызывало до тех пор, пока у них не получилось. На самом деле, это была всего пара минут, но времени в моем состоянии почти не ощущалось, и все растянулось по длительности. Картинка реанимирующих меня людей немного сбила, и чувство прекрасного пропало. Потом, я почувствовала, как что-то болезненное и грубое рвет меня обратно препятствуя полету — это было больно и страшно, и я внутренне просила оставить меня в покое, и позволить двигаться дальше. Но свет пропал. Пришло что-то типа того, что "ещё рано". Боль и удушье вернулось, внутри было разочарование и ощущение, что меня обманули, и я плакала… Вот так!
Саня задумчиво слушает.
— Там лучше, чем здесь?
— Я этого не говорила! — сразу торможу я его. — Там бывает по-разному. Я была ребенком и уходила в чистом состоянии — одновременно в просветленном и наивном, доверяя тому, что встречало меня, и не боясь, открываясь этому. Поэтому, у меня там все было хорошо. На тот момент.
— А как будет… было бы у меня?
— Это зависит от того, как ты живешь и самое главное от того, в каком состоянии ты войдешь в смерть. Если в страхе или неприятии, гневе или ощущении несправедливости, все будет иначе.
— На востоке я пробовал наркотики… — не глядя на меня вспоминает он, ведя машину. — Не траву, а серьезные. И пару раз я вмазывался героином. То, что ты описала — радость, эйфория, восторг предвкушение, возвращение домой, отсутствие тревоги и любого беспокойства, умиротворенное блаженство… Героин дает это во время «прихода». Это так о*уенно! После этого, всё кажется ненужным и раздражающим. Как ты потом жила, зная, что есть альтернатива?
— А как ты живешь, попробовав героин?
— Я очень часто вспоминаю. Иногда мне снится, как я вмазываюсь и это ощущение немного возвращается. Но я больше… не стану! Это страшно после того как заканчивается. Каждой дозой ты убиваешь в себе возможность получать удовольствие от жизни. Она становится бесцветной, безвкусной и бессмысленной! Но я помню это ощущение, Жень и никогда не забуду.
— Я тоже помню удовольствие от своей смерти, и мне тоже оно иногда снится.
— Я хочу умереть ТАК! С этим ощущением… и я хочу в нем там остаться. Хочу этот покой и того, кто дает его.
— Сегодня у тебя будет шанс… Сколько жизней у тебя осталось, мой кот?
— Донашиваю последнюю… — ухмыляется он, — да и та уже вся в дырках!
— Прости, котяра! — смеюсь я. — Штопать я пока не умею. Но мастер-класс по стриптизу я тебе сегодня организую.
— Итак, — пытается он в очередной раз, — куда мы едем?
— Давай, к стройке тридцатиэтажки.
На несколько минут я вырубаюсь. Сквозь сон, я чувствую, как мы паркуемся.
Саня, пробегается пальцами по моим ребрам, вынуждая подскочить с воплем.
— Не пищи, ангел смерти! Что там дальше с твоей интригой?
Нацепив на него рюкзак и вложив в его руки свернутый в рулончик каремат, я закидываю на плечо спальник и молча иду к недостроенной высотке. Главное, чтобы нас не остановили охранники. Ворота на стройку открыты, натянут лишь стальной трос с запрещающим въезд знаком, аккуратно перешагиваю.
— Ты чо? — шипит на меня Кот. — Туда-то тебе зачем? Нас же в участок упекут до выяснения, если поймают.
— Верь мне! — шепчу ему я. — И перестань мандражировать, охранники почувствуют твое беспокойство и пойдут на обход, а так будут мирно бухать в сторожке, — киваю я ему на сторожевой вагончик, дверь которого закрыта.
Утянув подальше от фонарей, я веду его на другую сторону архитектурной махины, и не обнаружив лестницы, подставляю к неостекленному окну большой деревянный короб, как ступеньку. Немного помучавшись, я оказываюсь внутри. И через минуту Ожников уже рядом.
— Я так понимаю, идиотские вопросы типа «а на фига козе баян» задавать бесполезно, да? — зло шепчет он. — Туманову понесло!
— Не возникай! — шикаю на него и, достав фонарик, отправляюсь на поиски лестницы наверх.
Я почему-то уверена, что она здесь должна быть. Минут пять блужданий в темноте, и мы выходим к лестнице.
— Вперед мой юный друг! Нам на самый вверх!
— Ты обалдела? Тридцать этажей!
— Ты ж у нас собровец, — хихикаю я освещая нам путь, — марш броски и всё такое…
— Я БЫВШИЙ собровец! Сейчас я старый, облезлый, больной и не в меру курящий кот… — жалуется он, бодро вышагивая наверх. — Я должен дома сидеть под одеялом и смотреть телек! И вообще! Что я психически здоровый человек двадцать семи лет отроду делаю ночью в городе, на стратегически охраняемом объекте со слабо вменяемой девочкой!? — притормаживает он.
— Чой-то я вдруг слабовменяемая?
— Диагноз Аронова. А он неплохой психиатр.
— Иди-иди… — подталкиваю я его сзади.
Переругиваясь и задыхаясь от нехватки кислорода и усталости, мы, наконец-то, вылазим по стальной качающейся лестнице на плоскую круглую площадку диаметром метров двадцать и, замерев, смотрим на вид города.
— А-фи-геть… — восхищенно открывает рот Саня.
— Мхм… — задыхаясь, выдавила из себя я. — А теперь перекур.
Пока он, прикурив, любуется видом, стоя на краю крыши, я быстро раскатываю каремат и, расстелив на нем спальник, ложусь, разглядывая звездное небо.
Я смотрю вверх, а он вниз. И мне это не нравится!
— Иди сюда.
Ожников присаживается, опираясь спиной на мои согнутые в коленях ноги, как на спинку кресла.
— Посмотри какое небо!
Приподнимаясь, ласково тяну его за волосы на затылке, заставляя запрокинуть голову и смотреть вверх.
— Мхм… — восхищенно бормочет он.
— Дай сигарету…
Не глядя потягивает мне пачку.
Перевернувшись на живот, я отыскиваю в рюкзаке тетрадку и аккуратно потрошу на нее табак. Достав пакетики с травой, я нюхаю несколько штук и натыкаюсь на сладковатый знакомый запах. Стряхнув лишний табак, я собираю пустой сигаретой измельченную марихуану, уплотняя, найденной в рюкзачке ручкой, и когда заканчиваю, скручиваю кончик сигареты, чтобы травка не высыпалась. Кажется так. Вытащив зубками фильтр, я выкидываю его и разглядываю мой импровизированный косяк.
Для первого раза неплохо! — решаю я.
— Зажигалку дай…
Саня уже давно устроился я меня между ног, используя мою пятую точку, как подушку, и не видит всех моих манипуляций.
Вытащив из его протянутой руки зажигалку, я раскуриваю косяк, втягивая удушливый сладкий дым и задерживая его в легких. Не выдержав, я закашливаюсь под ехидные хихикания Ожникова.
Сейчас ты у меня похихикаешь! — ухмыляюсь я и, сделав еще пару затяжек, выбираюсь из под него.
Присаживаюсь рядом, за его спиной и обнимаю одной рукой.
— Закрой глаза…
Подношу косяк к его губам и он, обхватив кончик сигареты, глубоко затягивается, тут же закашливаясь от неожиданности.
И пока он прокашливается, ехидно хихикаю уже я.
Рывком развернувшись ко мне, Саня вырывает из моих пальцев сигарету.
— Ты где взяла, наркоманка недоделанная? — поднимает он на меня глаза.
— У тебя… — вызывающе поднимаю я бровь. — Не ради праздной расслабухи, прошу заметить, а с четкой целью. А теперь ближе к смерти… Вставай!
Делает еще пару затяжек поглубже и поднимается на ноги вслед за мной.
— Ты посмотри… гидропонику тиснула… чуйка у тебя что ли?
Голова и правда кружится чувствительно, сознание парит.
— Не отвлекайся. Ты должен будешь делать всё, что я скажу тебе, как бы странно или страшно это не звучало.
— С какой такой стати?
— Или мы прямо сейчас уезжаем обратно, и ты никогда не узнаешь, что было запланировано! Но если ты согласишься, то, клянусь, не пожалеешь после.
— Я уже жалею! Свяжешься с тобой… — проходится он рукой по волосам и затягивается еще раз. — Ладно…
Отобрав у него косяк, я тоже еще разок затягиваюсь, пытаясь выделить то состояние, в которое погружает меня марихуана, и двигаться ему навстречу уже самостоятельно, без стимулятора.
Кажется, у меня получается. Возвращаю косяк Ожникову.
youtube.com/watch?v=lEiL127_PHk
— Чего ты больше всего боишься в смерти?
— Не знаю… неизвестности, наверное, и того, что эта неизвестность принесет.
— Принесет именно то, что ты будешь ожидать от нее. Чего ты ожидаешь?
— Страх… боль… не знаю! Такая глупая истерия внутри… а вдруг я делал что-то неправильно, и там меня ждет наказание? А я делал!
— Кто будет наказывать тебя?
Стянув с шеи шарф, я обхожу его сзади и прижимаю ткань к его глазам, завязываю.
— Не знаю… тот, кто имеет право на это…
Встаю ему за спину… и отыскивая ритм начинаю говорить то, что идет мне сейчас откуда-то… или рождалось во мне… нет ничего нового…
Я нашла и «Чикай» и «Тьёдол» — это книга мертвых. Методичка, как вести себя сразу после смерти. Впечатляюще гармонично легло на мой личный опыт умирания, и я в нее поверила сразу. И теперь хочу передать эту инструкцию своему Коту, материализовав для него пару моментов.
— Имеешь право только ты сам… Якобы наказание — это попытка удовлетворить твое собственное чувства гармонии, равновесия и справедливости…
Если по своей сути ты нарушил его, у тебя возникает потребность восстановить равновесие… И реальность изменяется так, чтобы дать тебе такую возможность внешними обстоятельствами… Этот процесс никогда не прерывается, как только мы достигаем полного равновесия, карма становится ровной, и у нас больше нет необходимости рождаться в материальном мире…
— То есть, если я не считаю себя виновным, то и наказания не будет?
— После смерти? Нет. Но ты родишься в гармоничном тебе мире и теле. Если ты излучал насилие, то хищником, например. А то, что происходит после смерти — это работа с сознанием. Когда человек накосячил, но осознает. Это шанс… Часто отработки достаточно жестокие. Но их смысл в преодалении рефлексов нижних вибраций, тогда обстоятельства рождения…
— Ой, всё!
— Согласна. Просто информация не прокатывает. Это надо пережить.
Сместив губы к другому его уху, я шепчу опять:
— Итак, после смерти тебе дается концентрированный тренинг… Который устроен по такому же принципу, что и твоя жизнь, только на порядки интенсивнее…
Медленно раскручиваю его вокруг собственной оси. Сначала в одну сторону, потом в другу. Пусть потеряет ориентиры.
— Твоя задача осознать, что все происходящее с тобой — всего лишь отражение твоей сущности… Если внутри страхи, то реальность будет пугающая… Если внутри насилие, то агрессивной… Если внутри покой и доверие, ты будешь умирать, так, как умирала в детстве я… Ничего, что отсутствует внутри тебя, с тобой не произойдет… Что у тебя внутри мой умирающий кот?
— Не знаю… — шепчет он, — страх… там много страха и нет доверия… я чувствую себя обманутым… изнасилованным… я не хотел на эту войну…
— Мы все изнасилованы чем-нибудь… кем-нибудь… это плата за компанию на пути духа!
Достав из кармана наручники, я застегиваю его запястья за спиной.
— Эй… — запоздало дергает кисти в сторону.
— Слушай… — фиксирую его руки. — Ты должен научиться идти навстречу своему страху. Страх не должен влиять на твои решения. Тебе нужно отделить страх от действия. Ты должен стать недоступен для него в своих решениях.
Мой мозг задурманен, и я чувствую, как раздваивается реальность, прижавшись к его спине, я ловлю его ощущения. Мне кажется он слышит меня как стереозвук… и колени у него ватные… или у меня… мы начинаем смешиваться…
— Я буду для тебя всем сейчас… и страхом… и проводником… попробуй воспринять происходящее как свою тень… проекцию… отражение… узнай себя! Игнорируй страх… иди за мной… ты помнишь, где мы?
— На крыше… — вдруг пошатывается он, отыскивая равновесие под порывом ветра.
— На этой крыше нет перил, — напоминаю ему я, — если ты подойдешь к краю, и перешагнешь невысокий порог, ты просто полетишь вниз…
Подталкивая в спину, я вынуждаю его сделать несколько шагов.
Тормозит, упираясь.
— Самое страшное в смерти — это страх смерти… Тобой не должен руководить страх… иди…
— Не хочу! — упирается.
— Боишься…
— Боюсь.
— Нет… — шепчу ему я, — ты еще не боишься… Попробуй прочувствовать ситуацию… Ты один со мной здесь… Мы под наркотой… И нет никакой гарантии, что я вменяема, в принципе… Ты в моей власти — зрения у тебя нет, как и рук, которые могут тебе помочь вернуть его… А кто такая Я?…
Сместив себя в легкое и знакомое сумасшествие, я позволяю ему почувствовать этот ментал вызывающе посмеиваясь.
— Что ты знаешь обо мне, Кот?.. Быть может, я маньяк… Быть может, у меня есть намерение убить тебя изощренно… Быть может, это всё очередной мой сумасшедший эксперимент… Ведь никто не знает, что ты тут со мной… Никто же не знает? Не звонил ты Олегу, так?
По волне его страха понимаю — не звонил!
— Б*я-я-ять! — пытается выбраться он из моих чар, — это все е*учая трава. Это просто паранойя…
— Не-е-ет, мой почти мертвый кот… Мы идем с тобой к краю… Я провожу тебя туда…
И я раскачиваю в себе намерение скинуть его вниз. Он должен чувствовать это по-настоящему. Чувствовать, что я не шучу! Несколько раз прокручиваю в голове эту картинку, как я толкаю в спину и он летит вниз… мой живот сводит от страха высоты!
— Иди… — подталкиваю я его в спину.
Он снова делает несколько шагов вперед и замирает.
Вена на его шее колотится во всю, а, значит, уровень адреналина уже приличный.
— Не останавливайся… Смерть пугающая… Но это всего лишь дверь… Давай заглянем… Тебя не пускает страх… Смотри на свой страх со стороны… он отдельно, ты отдельно…
— Я убью тебя Туманова… — его голос подрагивает.
— А ты уверен, что я — это она? — холодно шепчу ему я, подталкивая в спину. — Аронов утверждает, что внутри меня несколько личностей. А он психиатр… И та, что говорит с тобой, живет в дверном косяке между и между… Ты идешь в гости… А, быть может, ты уже мертв, и это все игры разума? Как ты определяешь, что ты еще жив?
Сглотнув, он делает под моим давление еще пару маленьких шагов к краю.
— Маньячка…
— Доверяй мне… — опасно хихикаю я, уже сама немножко сходя с ума и чувствуя, как трава усиливает у него созданную мной паранойю.
Остановив, я опять несколько раз поворачиваю его, снова сбивая направление и толкнув в спину, подвожу к краю, держа его за рукав куртки. Ветер бьет нам в лицо, и он каменеет.
— Где мы? — шепчу я ему в ухо.
— Край крыши…
Пытается сделать шаг назад, но упирается спиной в меня, я не позволяю отступить.
До края, на самом деле, еще около метра, но именно с этой стороны на расстоянии метра на полу небольшой бетонный порожек, который с других сторон расположен на самом краю крыши. И мне приходит в голову использовать эту иллюзию, чтобы обострить его ощущения.
Я еще раз давлю ему в спину и носки его кроссовок упираются в бетонный порог. Он стоял у такого, когда рассматривал сверху город и сейчас уверен, что перед ним обрыв площадки.
Вздрагивает, теряя равновесие на секунду и задыхаясь от адреналина.
— Страшно? — шепчу я, на всякий случай покрепче удерживая его за наручники.
— Пи**ец! — голос заметно подрагивает.
— Встань на него. Давай… Иначе ничего не получится… доверяй мне… ты же хочешь в свой покой и безмятежность?… она за порогом… встань на него.
Он послушно встает на порог.
— Тебе страшно… отделять себя от своих страхов…
— Как?
— Прыгай… — шепчу ему я, и он, качнувшись, перехватывая мои руки своими за спиной.
— Нет.
— Твой страх иллюзорен… тебе ничего не грозит… — в одно ухо… — «Шагни ему навстречу, обними, поцелуй кровавую пасть!» — в другое ухо… — Бояться нечего… все — иллюзия… прыгай… ты уже мертв… ты выбираешь сейчас между страхом и безмятежностью, доверием. Что выберешь, с тем и уйдешь… это всего лишь отражение тебя… Я — это тоже ты… я стою с завязанными глазами на краю, а ты говоришь — «прыгай!». Чего бояться? Прыгай…
— Нет!
— Твой страх порождает иллюзия… тебе ничего не грозит… я только твое отражение… если не можешь ты скинуть меня с крыши, то и я не смогу… смело прыгай… ничего не бойся… это же я… это же ТЫ…
И нас смещает еще сильнее.
— Я - отражение… Я отражаю твое намерение… Только то, что ты из себя представляешь… Я опасна для тебя? Ты опасен для меня? Кто из нас кто? Кто будет прыгать? Сможешь мне навредить?
— Я не понимаю, о чем ты! — отрицательно качает головой.
— Нет никого кроме тебя здесь! И это ты сейчас держишь себя на краю, уговаривая прыгнуть, будучи уверенным, что не разобьешься… чего ты тогда боишься? Толкай… прыгай! Верь мне! Верь себе! Иди на свой страх… он иллюзия… прыгай… разве я могу сделать что-то плохое с тобой, если ты на это не способен? Ты веришь себе? Прыгай…
Мой текст приобретает какой-то рваный ритм, и я чувствую, как его крыша окончательно уезжает, и он зависает в прострации. Пора делать контрольный.
Вставая рядом с ним, я медленно раскручиваю его опять прямо на порожке, ориентируя к центру крыши, а сама встаю к краю, за порогом. Убираю от него руки. Слово помогая мне, ветер вдруг меняет направление и порыв опять бьет нам в лицо, создавая полную иллюзию, что он стоит лицом к краю.
— Давай! Если ты сделаешь шаг назад, подчиняясь своему страху, ты разобьешься, а если шаг вперед — то все будет хорошо… прыгай.
Чувствую его панику, и как он на ровном месте, покачиваясь, теряет равновесие. Встаю чуть ближе сзади, страхуя его, на всякий случай, если вдруг шагнет назад. Здесь за его спиной, где стою я до края крыши сантиметров семьдесят. И меня тоже омывает адреналином от каждого порыва ветром.
Подняв с пола горсть бетонных камешков, я, капая ему на нервы, ритмично кидаю их на бетон за его спиной, и они, отскакивая, создают эффект течения времени и опять убеждают его, что лицом он стоит к обрыву. Ведь, там, где он стоял у края крыши и курил, она заканчивалась именно этим порожком. И такой площадки там не было.
Больше я ничего не говорю, дальше он должен справиться со своим страхом сам и принять решение на нем не основанное. Ему придется куда-то шагнуть…
Если отмести тот страх, что навеяла я и трава, он должен очень внятно осознавать, что спасение в доверии. Что суть в нашей с ним связи, а форма — результат его проекций. И в своем содержании, я никогда не предам его доверие и не отправлю в смертельный полёт. Как и не сделает это ни с кем из близких он.
— Игнорируй форму… доверяй сути…
И через минуту он неожиданно делает уверенный шаг вперед, с тихим вскриком!
Дергая за куртку, я усаживаю его на порожек, обнимая сзади. Он истерично смеется, его трясет. Кладу руку на лоб. Мокрый…
И после такого стресса его сейчас качает на серотониновых волнах. Он в экстазе, да. Я вижу, как его губы неуверенно пытаются растянуться в улыбке. Усиливая ощущения, я разминаю его шею, снимаю повязку.
— Ты молодец!
Молча кивает, глубоко вдыхая и задерживая в легких воздух. Расстегнув браслеты, я беру его за руку и увожу к нашей импровизированной кровати. Надавив на плечи, вынуждаю сесть. Он как гуттаперчевая кукла, всё еще не здесь. Пусть будет там. И переварит свой опыт выхода за пределы страха. Укладываю и ложусь рядом, обнимая его крепче.
Через несколько минут, я ощущаю, как он приходит в себя. И переживания сменяются анализом.
Встаю, открывая термос.
— Чайку? — протягиваю ему кружку.
— Мне б спирту… — сипло выдыхает он, — или косячок…
— Не-е-ет, — ухмыляюсь я, всовывая ему в руки горячую жидкость, — не порть себе удовольствие сейчас. Сосредоточься на ощущении… запомни его. И еще то ощущение запомни, с которым ты делал этот шаг. Они оба пригодятся тебе потом. Одно зафиксированное ощущение в тысячи раз информативнее, чем сотня книг!
— Ты знаешь… у меня такой дури сильной точно не было. Ты уверена, что у меня ее стащила? — делая глоток чая. — Меня чет до сих пор не отпускает.
Обнимая, заваливаю его на спальник, мы разглядываем ясное звездное небо.
— Криска меня сдала, да?
— Сколько ты будешь еще с нами?
— Без лечения лет пять, может меньше.
— Операция?
— Неоперабельная форма.
— Химия?
— И потом гнить еще года три?… Не-е-е. На*уй химию.
— Ну, тоже правильно… — соглашаюсь я. — Как ты хочешь умереть?
— Хм… А как умирают коты?
— Когда чувствуют, что пора, уходят подальше и там в одиночестве… Коты живут в двух измерениях, они точно знают, когда пора… и что их там ждет…
— Ну, тогда я теперь тоже кот по праву. И умру, как кот… как только почувствую что пора — уйду…
— Куда?
— Куда… Не знаю, надо подумать… в тайгу, возможно, или на остров какой-нибудь! Совмещу приятное с полезным… всегда мечтал поробинзонить… У меня вообще-то спец подготовка по выживанию в условиях дикой природы.
— Круто… ты бы хотел, чтобы я проводила тебя, когда ты умрешь? Так как сегодня?
— Да! Но я не хочу, чтобы ты умирала.
— Мне и не надо… я могу и так… во сне…
— А если ты умрешь первой?
— Тогда встречу тебя там.
— Когда ты говоришь со мной о смерти, я чувствую её как захватывающее путешествие… когда говорю с другими, чувствую страх тоску и безысходность!
— Тогда говори о ней только со мной.
— О, смотри, звезда упала, — тыкает он мне пальцем вверх, — жалко желание не успел загадать!
— А что бы ты загадал?
— Говорят, для себя нельзя загадывать… Я бы вам с Олегом загадал чего-нибудь…
— Чего?
— Чего-чего… — расслабленно хихикает он, — строгий ошейник бы я ему для тебя загадал, влитой!
И я прыская смехом, угораю, что сказал он очень двузначную вещь, и одно из ее значений, явно не имеемое им в виду, в принципе, мне интересно.
— Рассказывай, чего вы там с Ароновым намудрили? Мне можно.
— Разбежались мы…
— Ну, это мы уже проходили, — отмахивается он, — психанул мужик, с кем не бывает? Тебя ж терпеть-то невозможно. Вернется, никуда не денется. Я вообще вас отдельно не представляю. С кем ему после тебя-то? Да, и твои выходки кто терпеть будет? Чего вы дергаетесь? Не любишь его?
— Всё сложно у нас.
— Ясно. Это все мелочи. Не делай ему и себе мозг. Я еще планирую успеть на вашей свадьбе погулять.
— Не-е-ет! — смеюсь я. — Это не наш феншуй!
— Не зарекайся. Аронов мужик целеустремленный…
— Несомненно! Но тут мне повезло — нет у него такой цели.
— Это пока… — задумчиво тянет Саня, и, укладываясь поудобнее, притягивает меня на грудь. — Жень…
— М?
— Да ладно, проехали…
Подтягиваясь повыше, я заглядываю ему в глаза. Зависаем.
— Иногда завидую Олегу, — признается он. — Хочу почувствовать… тебя так, как он. Почувствовать его кайф… хотя бы раз! У меня такого никогда не было и уже, наверное, не будет… А мне хочется этого его… не знаю, как сказать… Но когда он смотрит на тебя, я понимаю, что у него есть смысл. А когда ты на него смотришь… На меня никогда так женщина не смотрела!
Закрыв глаза, я восстанавливаю в себе то ощущение, как я чувствую себя рядом с Олегом, и, игнорируя Санин ментал, распахиваю глаза, представляя, что я со своим мужчиной.
— Так? — шепчу я, разглядывая его, но "видя" Олега.
— Так… — теряя голос.
Прижавшись к его губам, я сминаю их своими. И плавясь от своей игры в поцелуй с Олегом, медленно проникаю мягким языком между его расслабленных губ, прикусывая и втягивая в себя верхнюю. Потом веду по нижней, тоже самое проделывая с ней. И со стоном углубляю поцелуй, обхватывая его за шею, мы касаемся языками. Его губы вздрагивают в ответ, и прижимая меня ладонью за затылок, он врезается в меня, перехватывая инициативу и захлопывая глаза. Через несколько секунд агрессивной страсти, я оказываюсь рывком распята под ним, он дергает замок моей куртки вниз, оставляя мои губы и требовательно впиваясь в шею.
Тормозя его, я крепко обнимаю, не позволяя двигаться дальше. Послушно замирает тяжело дыша мне в шею. Отстраняется заглядывая в глаза.
— Никогда больше не целуй меня, — переворачивает нас обратно и присаживается. — Ну его на*уй… Давай, лучше чаю и про смерть… и еще сигарету! — растрепывает шевелюру на голове двумя руками. — Не хочу, сука, в Вецкого превращаться!
Вдох поглубже и глаза уже вполне вменяемые:
— Так что там с умиранием?
— «Умирая, мы просыпаемся от того, что считали собой», если повезет…
— А если нет?
— А если нет, рождаемся заново!
— А вот с этого места поподробнее…