Глава 3 · Явление Чандрагупты гоблину Ереме

В моём давнишнем детстве одной из главных радостей жизни было чтение книг. Я читал всё. К десяти годам до донышка прочитал весь фонд расположенной неподалеку детской библиотеки, а пятью годами позже осилил и взрослую. И одной из любимых книг была «Москва и москвичи» Гиляровского. Я читал эти очерки запоем, воображая быт давно сгинувшей эпохи. И, отчетливо помню, всегда особо поражали описания ресторанных загулов и купеческих застолий. С подробным перечислением разновсяких расстегаев, консоме и прочих чем попало фаршированных рябчиков: простому советскому пионеру этакое, понятно, и не снилось. Так вот, князь Юрий Григорьевич Ромодановский своим завтраком, пожалуй, смог бы и дядю Гиляя удивить — столько яств, по-другому и не скажешь, украшали огромный стол этого чревоугодника.

Коротко поклонившись и буркнув что-то, я дал волю организму, и набросился на все эти пирожки с осетриной, перепелиные яйца с черной икрой и прочие атавизмы прогнившего царизма (только бы вслух такое не ляпнуть, на кол не хочется). А князь — о, он являл собою просто образец родительской доброты, прямо-таки лучился благодушием, и всё приговаривал:

— Изголодался, бедный ты мой! Ажно щёчки ввалились! На-ткось, паштетцу непременно утиного отведай, по старинной рецептуре сделали!

И я послушно, но всё менее поспешно, отведывал, отведывал… Меню завтрака наводило на мысль, что князь являлся завзятым славянофилом — никаких тебе авалонских ростбифов, галльских бланманже и прочих импортных изысков отнюдь не наблюдалось — всё исключительно отечественное. А князь всё кудахтал заботливой наседкой:

— Что, чадушко, насытился ли? Сбитеньку вот хлебни ещё малость… Жопка-то, болит ещё, поди?

— Ох и болит, батюшка, — в тон ему закивал я. — Ох, и болит!

— То наука в тебя входит, — назидательно поднял палец Ромодановский. — Поздновато, правда, но тут уж лучше поздно, чем вовсе никогда!

— Ваша правда, батюшка, — болванчиком кивал я, стараясь предать обрюзгшей морде максимально глупый вид, что, в целом, было несложно.

Князь нарочито ломал комедию — уж не знаю, зачем. Но ничего иного не оставалось, как подыгрывать ему.

— Что за день завтра, помнишь ли? — уже немного серьезнее спросил Ромодановский.

— Как не помнить, батюшка! Вы ж меня из дома изгонять будете, — всплеснул я лапищами, стараясь сохранять идиотскую морду.

— Буду, непременно буду, — заверил старый князь. — И что ж, Феденька, ты делать-то будешь?

— Пойду прочь, солнцем палимый.

— Так и пойдёшь?

— А как же иначе-то, батюшка? Воля ваша священна. Сказал «вон» — значит, вон.

— А жить как думаешь?

— Того пока не ведаю, батюшка. Мира не знаю толком, к чему прибиться, где голову преклонить — ничего не знаю пока, ибо сущеглуп есмь!

Князь от меня аж отпрянул, посмотрел недобро. Но балбес Феденька продолжал умильно хлопать поросячьими глазками, и старик решил, что показалось: «Не может этот идиот столь утонченно надо мной издеваться», — прочел я в его глазах.

— Что ж, — всё ещё несколько растерянно протянул Ромодановский. — Ну, пусть так. А сегодня чем займёшься?

— А на речку пойду, батюшка. С детством прощаться, — и я вполне натурально всхлипнул.

— Девок с собой наберёшь, поди?

— Как можно, батюшка! Сам-один. А девки… что девки, чай, не самая большая редкость на Тверди!

— Просто на берегу сидеть станешь?

— Не-е, — плотоядно оскалился только что плотно позавтракавший я. — Костерок распалю, мясца пожарю, винишка пригублю…

Пожалуй, это был верный ход: услышав про мясцо и винишко, князь брезгливо скривился и уверился, что Федя как был дебилом, так им и остался, и никаких тебе чудес.

Так что я откланялся и вальяжно прошествовал в свои покои.

* * *

Едва Фёдор вышел, князь стер с лица скоморошескую ухмылку. Налил сам себе полстакана вина, махнул без закуски и только после этого позвонил в колокольчик.

— Родиона ко мне, — бросил он негромко моментально появившемуся слуге.

Управляющий вошёл через минуту, вытянулся перед князем:

— К вашим услугам, ваше сиятельство.

— Родион, — всё так же негромко и серьезно произнес Ромодановский. — Бездарь мой на речку собирается, говорит, с детством прощаться. Сделай так, чтобы мы знали, чем он там заниматься будет. А то что-то он мне особенно не нравится сегодня.

— Будет исполнено, — поклонился управляющий.

* * *

Пожалуй, было бы странно, если б, обожравшись за завтраком, я немедленно ушлёпал на пикник. Поэтому ещё добрых полтора часа провалялся на кровати с книжками. Дочитал историю, ознакомился, пусть и поверхностно, с географией — тут тоже были серьезные отличия от привычной. Британские острова занимал Авалон — твердыня эльфов-эльдаров, метрополия гигантской колониальной империи. Испания отличалась очертаниями и именовалась Арагоном, и несть числа иным отличиям.

— Хозяин, я стесняюсь спросить, — рядом материализовался Нафаня, который за то время, что я состязался с папенькой в скоморошестве, приволок и собрал впечатляющих размеров рюкзак. — Так вот, мне просто интересно, вы планшетом по незнанию не пользуетесь, или по какой иной причине, напимер, от пламенной любви именно к печатным книгам? — с этими словами он аккуратно, покряхтывая, положил передо мной планшет «Yablochkov». Размерами гаджет слегка превосходил габариты самого домового.

— Нет, — честно ответил я. — Просто мне в голову не пришло, что здесь могут быть такие вещи.

— Я так и подумал, мой добрый сеньор, — кивнул Нафаня. — Но теперь я в некоторых раздумьях. Планшет совершенно разряжен, и где и когда мы зарядим его в наших странствиях, пока неизвестно. С другой стороны, это устройство могло бы нам пригодиться. Но сумку выносить нужно уже сейчас: еще немного, и станет поздно.

В итоге решили не усложнять: планшет зарядить, а вынесет его Нафаня уже утром и будет ждать меня у тайника. Оставалась мелочь: обустроить сам тайник. Для этого придется разыграть следующий акт комедии. И, вскинув на плечо немалый рюкзак, в котором прямо сверху призывно позвякивали три бутылки арагонского вина, я направил стопы свои на кухню.

— Чего тебе, Фёдор Юрьич? — то ли простецки, то ли невежливо спросил на кухне пожилой дядька в поварском колпаке.

— Мне бы мяска, — осклабился я. — Свининки. И лучка пару-тройку луковок, и сольцы с собой немножко.

— Чего затеял, шебутная твоя голова?

— С детством прощаться стану, — вздохнул я. — Ведаете поди, что батюшка-от порешил меня от дома отлучить? Ну, гульну напоследок.

Повар головой покачал неодобрительно: Федя явно не пользовался любовью обслуживающего персонала. Тем не менее, всё запрошенное было предоставлено, и отправился я на пикник.

План был простейший: из окна я видел край какого-то водоема, возможно, широкой реки. А где ещё устраивать шашлыкинг, как не на речном бережочке? Отойти только как можно подальше — но там, вроде, вдоль берега рощица тянется, она-то нам и поможет.

Роща у князя, вероятно, играла роль фортификационного сооружения типа «засека». Во всяком случае, легкой прогулки не вышло, она моментально превратилась в турпоход не самой слабой категории. Ну, да тем лучше. Нагуляю аппетит.

— За нами следят, — тихонько сказал Нафаня. — Гоблин. Идет медленно и пока далеко, но идет.

— Что делать будем? — так же тихо спросил я.

— Найдем местечко почище, сгрузим там бутылочку вина. Местные гоблины за выпивку мать родную продадут. Вот там, под густым дубом.

— А почему под дубом? — удивился я. Вроде, только что говорили про местечко «почище», хотя, похоже, тут таких не было.

— Тссс! Над нами дрон!

* * *

— Дааа! — удивленно покачал головой князь Ромодановский, глядя на непрерывно передающуюся с дрона картинку. — Пойти «прощаться с детством» на Заокскую Засеку — до такого идиотизма мой дурак даже с пьяных глаз никогда не доходил. Ладно, посмотрим, что дальше.

* * *

Долго ли, коротко ли, но продрался я сквозь эти дебри и вышел к реке. Притащил с собой несколько сухих деревяшек, изладил костёр, заквасил шашлык, достал из рюкзака бутылку, куда мудрый Нафаня налил клюквенный морс вместо вина. Вообще, удивительно, как он тягает предметы сильно крупнее и тяжелее себя самого? Надо поинтересоваться…

— Дрон летает вокруг, — шепнул невидимый Нафаня. — Мне не отвечайте, пейте из бутылки и пойте песни. А я встречу гоблина.

И настала тишина. Хотя нет, на пределе слышимости, действительно, что-то стрекотало — возможно, тот самый дрон, о котором предупредил домовой. Значит, на меня смотрят и, возможно, даже слушают. А раз так, придется давать представление.

Сделав добрый глоток морса из горлышка, я размашисто утёр сахарные уста рукавом, и запел:

Чёрный ворон, что ж ты вьёшься над моею головой…

Ох, ничего себе голосина у Феденьки! И со слухом всё прекрасно — ишь, как выводит, да драматично, заслушаешься. Но это не дело, так и до провала недалеко, надо вывозить в другую сторону. А то вдруг папаша очаруется, да и оставит — хоть на правах тенора при домашнем театре? Хотя, какой тут, на хрен, тенор — бас без малого…

Оборвав песню, снова приложился к бутылке. Одновременно, стараясь делать это незаметно, хватанул лука из миски с шашлыком, мазнул по глазам. Ожидаемо хлынули слёзы — то, что надо.

— Сукабаран! — всхлипнул я во весь голос. — Козёл старый, аристократ хренов! Родную кровиночку не пожалел! А я вам покажу-у-у! — Тут настало время очередного глотка из бутылки. — Я всем вам покажу! Вы еще вспомните Федю Ромодановского! На коленях приползёте, падлы! У-у-у, гады зажравшиеся, аристо, мать вашу, краты!

* * *

— Ну и мразь, — брезгливо процедил князь, выключая монитор. — Отзывайте дрон, с этой сарынью всё ясно. Всё окончательно ясно.

* * *

Нафаня, он же Хосе Натаниэль де Лос Трес Барбосес Террибле Бромиста, проказником был профессиональным, ибо фамильное мастерство в этой области досталось ему по факту рождения и было отточено во время полных головокружительных приключений детства и юности в родной Сарагосе. В последнее время, правда, когда он на птичьих правах дальнего всеми нелюбимого родственника проживал в доме Ромодановских, блеснуть умением не удавалось, так что представившуюся возможность домовой собирался использовать по полной — проказы ему были жизненно необходимы для душевного равновесия.

Логика его была несложной: чтобы остановить противника, его надо хорошенько напугать. А лучше всего пугать детскими страхами, сидящими на задворках памяти всю жизнь. Оставалось только извлечь эти самые страхи, что домовому было вполне по силам: этим созданиям оказались доступны, в том числе, зачатки искусства, которые современные высоколобые именуют менталистикой.

* * *

Детство запомнилось уроженцу города Кемерово гоблину Ерёме, как бесконечный занудный кошмар. Справедливости ради, стоит сказать, что редко какой гоблин может похвастать беззаботным детством: традиционная многодетность при не менее традиционных более чем скромных условиях жизни иного не предполагали. Хотя, если б нашелся сторонний наблюдатель, он мог бы не без удивления констатировать, что именно этому представителю орочьего племени как раз свезло, как мало кому: после того, как почти всю его семью спалили в бане «по причине сильной алкогольной интоксикации», как было написано в протоколе, его подобрал и обогрел учёный дед Макар. Ерёма не вникал, какой именно ученостью обладал тот самый дед, кому он прямо с пепелища попал в услужение, но человеком тот Макар оказался вреднючим и требовательным. Батрачить приходилось с утра до ночи, а еще обучаться грамоте и счету — спасибо, в школу не отдал, добрый человек. Наказание за любую провинность было воистину ужасным. Нет, юного гоблина никто не порол и вообще пальцем не трогал. Его просто ставили на колени в угол — безо всякого, впрочем, гороха, — и заставляли слушать мутнейшую дичь из книги, которую дед Макар называл «Наставления Чандрагупты сыновьям».

Про этого самого Гупту Ерёма понял только, что он-ска большим, ять, царём был в далекой стране Бхарате, ять. Денег нажил много, сыновей тоже, и, так как больше, ять, делать ему нехрен, учил-ска этих самых сыновей всякой придури, коей у него была полная башка. Дед Макар читал, Ерёма вынужденно слушал, категорически ничего не понимал и оттого страдал несказанно. Картинки, к слову, в той книжке были такими жуткими, что ужасали даже почти начисто лишенного фантазии гоблина. И вот одну из них он теперь воочию наблюдал на засеке.­

Прямо под большим старым дубом на траве сидело огромное, больше горного тролля, существо с тёмно-синей кожей. Одето оно было в оранжевые шаровары и розовую распашонку. На ногах — мягкие тапочки с загнутыми мысами. Но это всё ерунда: вместо головы у него на плечах красовалась здоровенная слоновья башка — как и положено, с хоботом и бивнями. И самый ужас, что именно такое чудовище юный Ерёма видел в проклятой книжке деда Макара[1]!

* * *

— Ч-ч-ч…рагупта? — пробормотал гоблин ставшими непослушными губами.

— Да, я Чандрагупта! — важно изрекло чудовище, и продолжило тем же тоном: — Я явился сюда, чтобы наказать тебя, Ерёма!

— Но за что⁈

— Неважно. На колени!

Гоблин, трясясь от страха, завыл, заплакал, но приказ исполнил.

— Послушай же поучение семь тысяч триста девяносто пятое, — проговорил Чандрагупта, и начал: — Давным-давно, в эпоху седых времен, жила-была семья скромная, близкая сердцу земли и неба. Был среди них старец мудрый, почтенный обладатель великого знания древних секретов земледелия, и звали его Махариши Ахшвабрапудра. Однажды посеял сей мудрец семена дивного растения, которое росло столетиями в землях далеких Севера. Сеял он бережно, полив щедро, оберегая ростки от солнца палящего и ветра злого. Но не знал никто, что растение сие было священным даром богов, дарованным миру для испытания людской мудрости и единства. Прошли дни, месяцы и годы, и вырос плод величественный, громадный, золотистый, сияющий в лучах солнца, будто драгоценность небесная…

— Аыыыбх! — глаза гоблина закатились, он рухнул без чувств и так и не узнал, чем закончилась сказка про репку по версии Чандрагупты.

Нафаня подтащил бутылку вина поближе к нему, пошептал над нею что-то — и был таков.

* * *

До чего душевно мы посидели с Нафаней! Убедившись, что никто за нами больше не следит, мы устроили самый настоящий пикник, попутно обсуждая ближайшие планы.

— … мне бы в городе осесть, — рассуждал я. — Привычнее оно как-то. Сам-то я городской человек, как ни крути. Но вот тот фантастически разнообразный город, что на другом берегу реки, нам точно не подойдет: слишком близко. К слову, до сих пор понятия не имею, ни что это за город, ни что за река.

— Река называется Ока. А город на том берегу — Калуга, сервитут, — просветил меня домовой.

— Ох как, — призадумался я. Значение слова «сервитут» по прошлой жизни мне было известно, но здесь оно явно было какое-то другое. — И что там?

— Был я там пару дней — не понравилось. Суета, толпы туда-сюда, прямо тебе Вавилонское столпотворение!

— Поди, и опричники есть?

— А где их нет?

* * *

— Визуально наблюдаю на противоположном берегу местного жителя, который ест жареное мясо в компании магохтонического конструкта среднего порядка.

— Тищев, скажи-ка мне, а что у нас на том берегу?

— Юридика Ромодановских.

— Вот именно. И даже если местный будет кататься по реке верхом на русалке с во-о-от такими сиськами, мы не сможем предъявить ему за аморалку, пока он до середины реки не доплывёт. Продолжай наблюдение и не отвлекайся на глупости.

* * *

Возвращались кружным путем. Рюкзак отлично спрятали, я вдоволь хлебнул арагонского, немного облился им же и повалялся по оврагу, так что выглядел еще менее презентабельно, чем обычно.

— Любимый город может спать спокойно! — орал я песню, которая и в этом странном мире оказалась популярной, что наводило на мысли. Но вот и дошли — по дороге-то оно куда как быстрее. — Домой хочу, дружочек. Ты бы проводил меня, а? А то ноги не держат, — доверительно попросил я встреченного во дворе слугу, который не успел от меня скрыться.

Разумеется, в своих покоях я быстро протрезвел. Сбросил грязную одежду, хорошенько вымылся и лёг спать. Завтра у меня тяжёлый день — День рождения, однако.

* * *

— Гордеич, ска, это конец света, нах! — бормотал несчастный Ерёма, благоухая арагонским перегаром. — Сам Чандрагупта, ска, здесь! Наказ-звал мня, ска, подду… Подду… Под дубом сказки, ять, читал-ска!

— Шаптрахор, — негромко позвал управляющий. — Этого — в погреб, а завтра, как всё успокоится — в гараж.