Кэллам

Двадцать минут спустя Аида спускается по ступенькам, осторожно держась за перила, и, надо признать, выглядит она восхитительно. Марта собрала ее волосы в ретро-прическу, которая идеально сочетается с ее образом секс-бомбы 60-х. Темная подводка подчеркивает ее необычные глаза, делая их почти такими же серебристыми, как платье.

Хорошо, что Аида едва может ходить на этих шпильках – от неустойчивости она хватается за мой локоть, и путь до машины мы проходим под руку.

Моя супруга что-то притихла. Возможно, злится, что я спрятал ее одежду, или волнуется насчет предстоящего вечера.

Впервые за много недель я чувствую себя таким спокойным и сконцентрированным. Как и предсказывал отец, теперь, когда мы с Аидой официально женаты, итальянцы оказывают мне полную поддержку на выборах. Ла-Спата в пролете, а мне удалось накопать отменную грязь на Келли Хопкинс со времен ее не самого чистоплотного студенчества, когда будущий кандидат продавала готовые дипломные работы богатым и ленивым студентам. Бедная маленькая бюджетница вынуждена была поступиться своими моральными принципами, чтобы закончить обучение.

Рано или поздно правда всегда вылезает наружу – какими бы чистенькими и невинными не притворялись люди, стоит надавить покрепче, и трещина обязательно найдется. Это уничтожит на корню все ее претензии на моральное превосходство и оставит место только для одного кандидата – меня.

До выборов осталась всего неделя. Сложно испортить что-то за такой срок.

Стоит лишь держать мою жену в узде.

Она сидит напротив меня в лимузине. Кажется, что она спокойно созерцает проплывающие мимо здания, но меня не проведешь. Я знаю, какая она строптивая. Возможно, сейчас мне и удалось ее приструнить, но Аида попытается вырваться при первой же возможности.

Главное – удержать ее в узде на этой вечеринке. После она может брыкаться сколько захочет. Сегодня будут присутствовать несколько итальянских бизнесменов, директоров крупных фирм, инвесторов и представителей профсоюзов. Им важно видеть, что моя жена поддерживает меня. Покорная. Солидарная.

Мы направляемся в район Фултон-Маркет, который раньше весь состоял из мясокомбинатов и складов, а теперь облагородился отелями, барами, ресторанами и офисами модных технокомпаний. Сбор средств проходит в пентхаусе Морганов на самом верхнем этаже здания на берегу реки Фултон.

Мы проходим к лифту через картинную галерею на первом этаже. С пола до потолка она увешана картинами самых разных стилей и разного уровня исполнения. Аида останавливается у одного особенно отвратительного произведения современного искусства в персиковых, темно-серых и коричневых тонах.

– Ой, смотри, – говорит она. – Теперь я знаю, что подарить твоей маме на Рождество.

– Думаю, тебе больше по душе эта, – отвечаю я, кивая в сторону темной и мрачной картины маслом, изображающей Кроноса, пожирающего своих детей.

– О, да, – Аида согласно кивает. – Семейный портрет. Вылитый papa, когда мы оставляем открытой дверцу шкафа или забываем выключить свет.

Я хмыкаю, и Аида смотрит на меня с удивлением, словно никогда раньше не видела меня смеющимся. Скорее всего, действительно не видела.

Когда мы, наконец, подходим к лифту, кто-то кричит: «Придержите дверь!»

Я выставляю руку, чтобы помешать лифту закрыться. И тут же жалею об этом, когда вижу, что внутрь протискивается Оливер Касл.

– О, – говорит он, заметив нас и высокомерно вскидывая голову. У Оливера густые длинноватые волосы, выгоревшие на солнце, загар и легкий ожог, словно он целый день провел на лодке. Когда он улыбается, то на фоне загорелого лица зубы кажутся еще белее.

Касл оглядывает Аиду с головы до ног, медленно скользя по ней взглядом. Облегающее платье подчеркивает ее соблазнительную фигуру в форме песочных часов. Меня бесит его беспардонность. Может, наша помолвка и была далека от романтичной, но это моя жена. Она принадлежит мне и никому больше. И уж точно не этому богатенькому мальчику-переростку.

– Ты действительно постаралась, Аида, – говорит он. – Не припомню, чтобы ты одевалась так для меня.

– Возможно, ты просто не стоил таких усилий, – отвечаю я, гневно глядя на него.

Оливер хмыкает.

– Не знаю. Возможно, Аида просто направляла свои усилия на кое-что другое…

У меня в голове всплывает образ моей супруги, скользящей языком вверх и вниз по члену Оливера, как она проделывала это с моим. Ревность сражает меня обухом по голове, выбивая из легких весь воздух.

Мне приходится собрать все силы, чтобы не схватить Касла за лацканы бархатного пиджака и не швырнуть его в стену лифта.

Возможно, я даже сделал бы это, если бы лифт не дернулся и не остановился на нужном этаже.

Аида наблюдает за мной своими прохладными серыми глазами.

Мне не нравится эта новая тихая Аида. Она заставляет меня нервничать и переживать, что у нее что-то может быть на уме. Мне больше нравится, когда супруга выпаливает первое, что приходит в голову. Даже если это меня бесит.

Пентхаус представляет собой огромную комнату, под завязку набитую потенциальными спонсорами, которые угощаются бесплатной выпивкой. Конечно, не совсем бесплатной – я собираюсь выжать из этих ублюдков любую помощь, которую они только смогут предоставить, до последней капли. А они тем временем пускай наслаждаются высококлассными коктейлями и изысканными закусками.

Вместо одной из стен в комнате – раздвижные стеклянные двери. Сейчас они открыты настежь, давая гостям возможность наслаждаться теплым ночным воздухом и бризом с озера при выходе на террасу.

Прямо сейчас ни именитые гости, ни идеальная обстановка не доставляют мне удовольствия. Я иду прямиком к бару и заказываю двойную порцию чистого виски. Аида смотрит, как я выпиваю его одним глотком.

– Что? – грубо спрашиваю я, с грохотом ставя стакан на барную стойку.

– Ничего, – отвечает она, пожимая голыми плечами и отворачиваясь, чтобы заказать себе напиток.

Пытаясь избавиться от мыслей об Оливере и Аиде, я внимательно разглядываю толпу, высматривая первую жертву. Нужно поговорить с Калибрези и Монтез. Я замечаю свою мать за едой и беседой с государственным казначеем. Она пробыла здесь несколько часов, наблюдая за обстановкой и приветствуя первых гостей по мере их прибытия.

Затем я вижу кое-кого, кто явно не был приглашен, – Тимона Зайца, более известного как «Мясник». Глава польской мафии и огромная заноза в моей заднице.

«Братерство» контролирует большую часть Лоуэр-Вест-Сайда вплоть до Чайнатауна, Маленькой Италии и более богатых кварталов на северо-востоке, которые контролируются ирландцами, то есть мной.

Если в криминальном мире есть иерархия, то она выглядит так: на верхушке находятся белые воротнички, облагороженные гангстеры, использующие рычаги бизнеса и политики для удержания власти. Таковы ирландцы в Чикаго. Мы управляем этим городом. У нас больше золота, чем у гребаного лепрекона. И мы зарабатываем столько же денег легально, сколько и нелегально – ну, во всяком случае, в этой славной серой зоне лазеек и закулисных сделок.

Это вовсе не значит, что я боюсь замарать руки. Далеко не один человек в этом городе пропал без следа при моем содействии. Но я действую тихо и только в случае крайней необходимости.

Ниже по социальной лестнице стоят гангстеры, существующие в обоих мирах – те же итальянцы. Они управляют множеством стриптиз-клубов и ночных клубов, организуют нелегальные азартные игры и занимаются рэкетом. Но при этом они участвуют в строительных проектах, формирующих основную часть их дохода. Итальянцы имеют большое влияние в профсоюзах плотников, электриков, стекольщиков, операторов тяжелой техники, металлургов, каменщиков, сантехников, рабочих по листовому металлу и многих других. Если вы планируете что-то построить в Чикаго и не хотите, чтобы оно сгорело или было «отложено», или чтобы ваши материалы кто-то украл, то вы должны нанять итальянцев в качестве своих мастеров или заплатить им любым другим способом.

Затем, еще ниже, располагается польская мафия. Они до сих совершают громкие насильственные преступления, привлекая к себе внимание и создавая проблемы для тех из нас, кто хочет сохранить за Чикаго имидж безопасного города.

«Братерство» активно торгует наркотиками и оружием, угоняет тачки, грабит банки и автомобили инкассаторов, вымогает деньги и даже похищает людей. Об их грязных делишках трубят газеты, а они тем временем всё раздвигают границы своего влияния. Полякам уже мало Гарфилда, Лондейла и Украинской деревни – они хотят проникнуть в районы, где крутятся деньги. Районы, которые принадлежат мне.

Сам факт того, что Тимон Заяц явился на мою вечеринку, уже проблема. Мне не нужна ни его дружба, ни его вражда. Я вообще не хочу с ним ассоциироваться.

Заяц не из тех, кто способен слиться с толпой – в ширину он примерно такой же, как и в длину, его пшеничные волосы лишь слегка подернулись сединой, а щербатое лицо изрыто шрамами от акне или чего похуже. У него острые скулы и орлиный нос. Тимон с иголочки одет в костюм в тонкую полоску с белым цветком на лацкане, однако эти изящные детали лишь подчеркивают грубость его лица и рук.

Заяц окружен мифами. Его семья живет в Чикаго уже сто лет, но сам он вырос на улицах Польши, еще с юных лет промышляя угонами дорогих машин. Он единолично утроил количество случаев краж редких автомобилей в стране. В конце концов богатые поляки уже не осмеливались их покупать, зная, что заграничная тачка не простоит на улице – или даже в гараже – и недели.

Он быстро продвигался по карьерной лестнице в банде Воломина в Варшаве, пока та не оказалась втянута в кровавый передел территории с польской полицией. Примерно в то же время его сводный брат Каспер был убит колумбийскими наркобаронами, способствовавшими контрабанде дури в Чикаго. Колумбийцы думали, что смогут торговать в городе напрямую. Вместо этого на похороны своего брата прилетел Заяц и устроил возмездие в двух актах, в результате которого восемь колумбийцев погибли в Чикаго, а еще двенадцать были убиты в Боготе.

Заяц убивал собственноручно с мясницким ножом в одной руке и мачете в другой, за что и получил имя «Мясник из Боготы».

Мясник занял место своего брата во главе чикагского «Братерства». И с тех пор не проходило и месяца, чтобы он не откалывал по кусочку от моей империи. Он старой школы. Он голоден. И пришел сюда сегодня с определенной целью.

Вот почему мне придется поговорить с Тимоном, несмотря на мое нежелание видеться с ним на публике.

– Теперь ты интересуешься политикой, Заяц? – спрашиваю я.

– Это настоящий чикагский синдикат, не так ли, – говорит он низким сиплым голосом, который звучит так, словно Заяц курит сотню лет, хотя его одежда не пахнет.

– Ты здесь, чтобы спонсировать, или у тебя отзыв для ящика с предложениями? – спрашиваю я.

– Ты не хуже меня знаешь, что состоятельные люди никогда не делятся деньгами просто так, – говорит он.

Он достает из кармана сигару и вдыхает аромат.

– Осмелишься выкурить со мной сигарку?

– Я бы рад, но в здании нельзя курить.

– Американцы любят создавать правила для других и никогда сами им не следуют. Будь ты один, ты бы раскурил ее со мной.

– Конечно, – отвечаю я, пытаясь понять, к чему он ведет.

Подле меня возникает Аида, бесшумная как тень.

– Здравствуй, Тимон, – приветствует она.

У польской мафии долгая и запутанная история с обеими нашими семьями. Когда ирландцы и итальянцы боролись за контроль над винокурнями во время сухого закона, поляки поддерживали обоих. Именно поляк устроил бойню в День святого Валентина[34].

Из недавнего, насколько я знаю, Заяц вел совместные дела с Энзо Галло – в целом успешно, хотя я слышал что-то о конфликте из-за башни на Оук-стрит. Слухи включали в себя выстрелы и один или два тела, скрытые в поспешно заложенном фундаменте.

– Слышал счастливые новости, – говорит Заяц. Он многозначительно смотрит на кольцо на пальце Аиды. – Был разочарован, что не получил приглашения. Или предложения от твоего отца. У меня тоже есть два сына, Аида. Поляки и итальянцы неплохо сработались. Не похоже, чтобы ты была поклонницей говяжьей солонины и капусты[35].

– Следи за языком, когда говоришь с моей женой, – перебиваю я его. – Дело сделано, и сомневаюсь, что теперь ты можешь предложить ей что-то интересное. Сомневаюсь, что тебе вообще есть что сказать нам.

– Ты будешь удивлен, – говорит Заяц, пронзая меня свирепым взглядом.

– Это вряд ли, – пренебрежительно отвечаю я.

К моему удивлению, именно Аида держит себя в руках.

– Тимон обычно не тратит время попусту, – говорит она, затем обращается к Зайцу. – Почему бы тебе не выложить напрямую, что ты задумал?

– Политик грубит, а темпераментная итальянка ведет себя дипломатично, – задумчиво произносит Заяц. – Что за удивительная перемена. Позже она наденет костюм, а ты переоденешься в платье?

– Этот костюм станет мокрым от твоей крови, когда я отрежу твой поганый язык, старик, – рычу я.

– Молодость угрожает. Старость дает обещания, – отвечает он.

– Прибереги эту чепуху, – говорит Аида, поднимая руку, чтобы успокоить меня. – Чего тебе надо, Тимон? Кэлламу еще нужно переговорить со множеством людей, и я сомневаюсь, что тебя вообще приглашали.

– Я хочу собственность «Чикаго Транзит»[36], – говорит он, переходя, наконец, к сути.

– Ни за что, – отвечаю я.

– Потому что ты уже планируешь продать ее Марти Рико?

Тут я задумываюсь. Сделка еще не заключена, так каким образом Заяц о ней прознал?

– Я еще ничего не планирую, – вру я. – Но уверяю, что тебе она не достанется. Только если ты не сможешь по мановению волшебной палочки очистить свою репутацию, чтобы она засияла как новенькая.

Правда в том, что я в любом случае не продал бы ее Мяснику. Мне и так приходится мириться с итальянцами. Я не собираюсь приглашать поляков прямиком на свой задний двор. Если Заяц хочет поиграться в легального бизнесмена, пусть делает это где-то еще, а не посреди моей территории.

Мясник сужает глаза и без конца крутит сигару в толстых пальцах.

– Вы, ирландцы, такие жадные, – говорит он. – Никто не ждал вас, когда вы явились в Америку. Нас тоже никто не ждал. На дверях висели таблички, сообщающие, что нам будет отказано в работе. Нам пытались запретить иммигрировать. Теперь, когда вы считаете себя в безопасности во главе стола, вы не хотите никого рядом видеть. Отказываетесь делиться даже крошками со своего пиршества.

– Я всегда готов заключить сделку, – говорю я. – Но ты не можешь требовать, чтобы тебе отдали лакомый кусок общественного имущества. И ради чего? Что ты можешь предложить мне взамен?

– Деньги, – шипит он.

– У меня есть деньги.

– Защиту.

Я издаю презрительный смешок. Зайцу это не нравится. Его лицо багровеет от злости, но мне плевать. Его предложение оскорбительно.

– Мне не нужна твоя защита. Ты и так был в меньшинстве, когда тебе противостояла только моя семья. Теперь, когда я объединился с итальянцами, что вообще ты можешь мне предложить? Как ты смеешь угрожать нам?

– Будь благоразумен, Тимон, – говорит Аида. – Мы работали вместе в прошлом. Мы сможем работать вместе в будущем. Всему свое время.

Я поражен, насколько спокойно может держаться Аида с кем-то из своего мира. Я раньше не видел ее такой. Она не выносила Кристину Хартли-Хант, которая пробудила самые отвратительные ее качества. Но с куда более опасным и жестоким Тимоном Аиде удается сохранять хладнокровие гораздо лучше, чем мне.

Я смотрю на нее с настоящим уважением. Жена замечает мой взгляд и закатывает глаза, скорее раздраженная, чем польщенная этим.

– Ты всегда мне нравилась, Аида, – рявкает Заяц. – Надеюсь, ты не совершила ошибку, выйдя замуж за этого франта.

– Единственной ошибкой было бы недооценивать его, – холодно отвечает она.

Теперь я действительно в шоке. Аида защищает меня? Сплошные чудеса.

Мясник сурово кивает, а это может означать что угодно, разворачивается и уходит. Я с облегчением вижу, что он, похоже, без лишних сцен покидает вечеринку.

Теперь я смотрю на Аиду.

– Ты отлично справилась, – говорю я.

– Да, потрясает, не правда ли? – говорит она, вздернув подбородок. – Я выросла среди этих людей. Мне было всего четыре, когда я сидела под столом, пока мой отец обсуждал сделки с поляками, украинцами, немцами и армянами. Не то чтобы я обычно бегала по округе, воруя часы.

– У него должны быть стальные яйца, раз он показался здесь, – говорю я, кивая головой в сторону двери, за которой исчез Заяц.

– Они определенно у него есть, – отвечает Аида. Она хмурится и крутит кольцо на пальце, погруженная в свои мысли.

Моя мать выбрала это кольцо и отправила его Аиде. Видя его на руке моей жены, я понимаю, что оно не слишком ей подходит. Аида предпочла бы что-то более простое и удобное. Возможно, мне следовало позволить ей выбрать кольцо самой или отвести ее в Tiffany. Это было бы несложно.

Я был так зол из-за обстоятельств нашей первой встречи, что меня не особо заботили ее предпочтения, ее чувства по поводу помолвки или ее переживания из-за переезда в мой дом.

Я хочу узнать, что еще она знает о Зайце. Какие сделки он заключал с Энзо. Но меня отвлекает отец, который хочет знать, о чем мы говорили с Мясником. Аида исчезает прежде, чем я успеваю втянуть ее в беседу.

Мой отец снова и снова расспрашивает меня о Зайце и требует дословного отчета обо всех, с кем я разговаривал сегодня вечером, и что они говорили.

Обычно я обсуждаю это с ним постепенно. Но сейчас я не могу не смотреть через его плечо, пытаясь найти взглядом Аиду. Увидеть, что она делает. С кем говорит.

Наконец я нахожу ее на террасе в компании Алана Миттса, казначея. Старый сварливый ублюдок. Кажется, я ни разу не видел, чтобы он улыбался за все время, что мы общались. Однако сейчас он, похоже, рассказывает какой-то анекдот, размахивая руками, а Аида хохочет и поощряет его. Когда она смеется, то запрокидывает голову, закрыв глаза, ее плечи трясутся, и в этом нет ни капли притворства. Она просто счастлива.

Хотелось бы мне услышать, что так рассмешило ее.

– Ты меня слушаешь? – резко спрашивает отец.

Я снова смотрю на него.

– Что? Да, я слушаю.

– На что ты смотришь? – спрашивает он, скосив глаза в сторону барной стойки.

– На Миттса. Надо будет с ним побеседовать.

– Похоже, он уже беседует с Аидой, – невозмутимо говорит отец.

– А. Да.

– Как она сегодня?

– Отлично. На удивление хорошо, – отвечаю я.

Мой отец оглядывает Аиду, одобрительно кивая.

– Она определенно выглядит лучше. Хотя платье, пожалуй, слишком откровенное.

Я знал, что он так скажет. Марта приносила мне на одобрение и гораздо более консервативные платья, но я выбрал это. Потому что знал, что оно будет облегать ее формы как влитое.

Мой отец все не замолкает, несмотря на мои попытки закончить разговор.

– Мэр пожертвовал тридцать тысяч долларов на твою кампанию и выразил поддержку, но он сделал то же и для других двадцати пяти своих союзников в городском совете, так что я не думаю, что его заявления стоят…

На горизонте снова замаячил Оливер Касл в алкогольном запале. По румянцу на его обгоревшем лице и по тому, как грубо он протискивается между Аидой и Миттсом, без труда можно догадаться, что он пьян. Моя жена пытается избавиться от него, отходя к противоположному концу террасы, но Касл идет следом, пытаясь завязать беседу.

– Думаю, будет более действенно и эффективно, если мы…

– Погоди немного, – говорю я.

Я ставлю свой напиток и направляюсь к широко раскрытым стеклянным дверям. Эта часть пентхауса освещена слабо – светят лишь фонари над головой, музыка звучит тише, а места более уединенные. Оливер пытается загнать Аиду в самый темный и отдаленный угол, надежно укрытый ширмой из японских кленов в горшках.

Я собираюсь немедленно остановить их, но когда подхожу ближе, то слышу низкий, настойчивый голос Оливера, умоляющий Аиду. Мое любопытство берет верх. Я подкрадываюсь с угла, чтобы подслушать, о чем они говорят.

– Знаю, что ты скучаешь по мне, Аида. Знаю, что ты думаешь обо мне так же часто, как я думаю о тебе…

– Вообще-то, нет, – отвечает она.

– Нам было хорошо вместе. Помнишь ту ночь, когда все разожгли огромный костер на пляже, а мы вдвоем отправились в дюны, на тебе было то белое бикини, верх которого я снял своими зубами…

Я стою на месте, и горячая, расплавленная, бурлящая ревность наполняет меня. Стоило бы прервать их, но любопытство не отпускает. Хочу знать наверняка, что было между Оливером и Аидой. Он явно был от нее без ума. Но были ли их чувства взаимны? Любила ли она его?

– Конечно, я помню те выходные, – лениво произносит она. – Ты напился и разбил машину на Чермак-роуд. И чуть не сломал руку, подравшись с Джошуа Дином. Действительно, есть что вспомнить.

– Это все из-за тебя, – рычит Оливер, пытаясь прижать ее к перилам террасы. – Ты меня с ума сводишь, Аида. Я буквально теряю голову. Я наворотил всю эту хрень только потому, что ты бросила меня в «Ориоле».

– Да? – спрашивает она, глядя вниз на город под перилами. – А помнишь, кстати, почему я тебя там оставила?

Оливер колеблется. Держу пари, он все помнит, но не решается сказать вслух.

– Мы столкнулись с твоим дядей. И он спросил, кто я. А ты ответил «просто подруга». Потому что тебе нравилось изображать бунтаря, встречаясь с дочерью Энзо Галло. Но ты не был готов рисковать своим трастовым фондом или местом в отцовской компании. Тебе не хватило яиц признаться, чего ты действительно хочешь.

– Я совершил ошибку.

Оливер говорит низким и настойчивым голосом, и я вижу, что он все пытается взять Аиду за руку, но она убирает ее, чтобы он не смог до нее дотронуться.

– Я усвоил урок, обещаю. Я так скучаю по тебе, что уже сотню раз хотел сброситься с крыши «Кейстоун Капитал». Я сижу в этом гребаном офисе и чувствую себя несчастным. У меня на столе стоит наша фотография, сделанная на колесе обозрения, где ты смеешься и держишься за мою руку. Это был лучший день в моей жизни, Аида. Если ты дашь мне еще один шанс, я докажу, как много это значит для меня. Надену кольцо тебе на палец и покажу всему миру.

– На моем пальце уже есть кольцо, – глухо произносит Аида, поднимая руку, чтобы показать ему. – Я замужем, помнишь?

– Этот брак – дерьмо собачье. Ты сделала это назло мне. Тебе насрать на гребаного Кэллама Гриффина – он воплощает все, что ты ненавидишь! Ты терпеть не можешь заносчивых фальшивых показушников. Как долго вы вообще встречались? Я же вижу, что ты несчастна.

– Я не несчастна, – говорит Аида. Но звучит не очень убедительно.

Знаю, что должен прервать их, но я прирос к месту. Я в ярости, что Оливер Касл пытается совратить мою жену на моей же гребаной вечеринке по сбору средств, но мне также интересно, как отреагирует Аида.

– Давай поужинаем завтра, – умоляет Оливер.

– Нет. – Аида качает головой.

– Тогда приходи ко мне. Знаю, что он не ласкает тебя так, как я.

Неужели она согласится? Неужели она до сих пор хочет заниматься с ним сексом?

Оливер пытается обнять мою жену и поцеловать ее в шею. Аида убирает его руки, но она зажата в угол, а узкое платье и шпильки затрудняют движения.

– Прекрати, Оливер, кто-то может тебя увидеть…

– Я знаю, что ты скучаешь по этому…

– Я не шучу, прекрати, или я…

Оливер снова прижимает ее к перилам, пытаясь засунуть руку ей под платье. Я знаю наверняка, что под ним нет трусиков, потому что сам позаботился об этом. Представляю, как Оливер касается голой киски моей жены, и взрываюсь.

Я слышал, что гнев может ослеплять, но со мной такого не случалось – даже в минуты ярости я всегда сохранял самообладание.

Теперь же я буквально выскакиваю из-за кленов, хватая Оливера Касла за горло и изо всех сил сжимая его левой рукой. При этом мой правый кулак снова и снова наносит удары ему по лицу. Я слышу безумный рык и понимаю, что издаю его сам, дрожа от гнева, избивая мужчину, посмевшего лапать мою жену. Я даже начал поднимать его, словно желая выбросить за перила.

Возможно, я бы так и сделал, если бы мой отец, Аида и еще несколько человек не схватили меня за руки и не оттащили от Касла.

Лицо Оливера превратилось в кровавое месиво, губа лопнула, а парадная рубашка испачкалась в крови. Как и моя, понимаю я, глядя вниз.

Вечеринка резко прервалась. Все присутствующие внутри и снаружи глазеют на нас.

– Вызовите охрану, – рявкает мой отец. – Этот мужчина пытался напасть на мистера Гриффина.

– Хрена с два, – рычит Оливер. – Он…

Еще одним ударом в лицо мой отец заставляет его замолчать. Фергус Гриффин не потерял хватку – голова Касла запрокидывается назад, и он с грохотам падает на пол. Два охранника вваливаются на террасу, чтобы поднять его.

– Убирайся. Сейчас же, – на выдохе шипит мне отец.

– Я отвезу жену домой, – громко сообщаю я, чтобы все слышали. Я снимаю свой пиджак и накидываю его Аиде на плечи, словно у нее шок.

Аида позволяет мне сделать это, потому что она действительно в шоке. В шоке от того, как я атаковал Оливера Касла, словно бешеный пес.

Я кладу руки ей на плечи, мы проходим сквозь толпу и спускаемся на лифте на первый этаж.

Я сажаю жену в ожидающий нас лимузин.