Глава десятая — Доля сильного

Как нашёл меня?! Как приплыл?! А… У берега ещё один кусок коры дубояра — отыскал мой схрон, гадина. И, что дальше? Тикать? Как? Куда? Я так вымотан этой разделкой, что…

— Не смей снова жрать бобы, крыса! Прикончу!

Нацелив на меня копьё, Вахн шагает вперёд.

— Стой! Твою половину отдам! Стой! Иначе всё съем!

Я быстро подношу руку с бобами ко рту. Его сейчас может остановить только жадность. Мой труп не принесёт ему ничего, кроме лишних проблем.

— Не смей! Убью!

Тем не менее Вахн останавливается.

— За тушу, что дашь? — пробую я перевести разговор в деловое русло.

— Бобы, — шипит Вахн. — Сколько?

— Шесть. Три тебе и три мне. Что за тушу?

Незаметным движением я пропускаю один боб между пальцев, и тот беззвучно падает в затоптанную траву.

— Покажи.

Гнев в выпученных глазах бурлит по-прежнему. Только риск потерять бобы вахна и сдерживает. Паршивый он лицедей. Всё видно по роже.

— Вот, — открываю я ладонь.

Нас разделяет несколько саженей. Едва ли Вахну хватит зоркости оттуда сосчитать бобы.

— Все шесть на землю — и вали!

Вот и приплыли… Меня внаглую грабят. Раз так, сомнений больше нет — решил убить. Ведь отпусти меня после такого, и Такер точно воплотит угрозы в жизнь. Совсем страх потерял от гнева. И разум тоже. Придётся подсказать.

— Если я не вернусь, Такер обо всём догадается.

На самострел, лежащий в шаге, справа от меня, нельзя даже коситься. От Вахна он сейчас прикрыт стволом сосны. Моя единственная надежда. Если не отобьюсь словами…

— Чё? — взлетают вверх брови Вахна. — Совсем сдурел, крысёныш? Марать об тебя руки…

Вот только сморщенная рожа выдаёт враньё. Здоровый лоб, а брешет хуже мелкой Фоки.

— Бобы за обман, туша в счёт долга. И на этом расходимся. Клади давай! Сожрёшь — точно прикончу!

Всё. Последняя надежда осталась. Старик говорил, что он трус.

— Три боба, — выдавливаю через сжатые зубы. — Бросаю тебе, и ты убираешься. Иначе Такер идёт к Хвану. А я к Глуму. Понял?

Ватажника упомянул по наитию. Какие бы не были за Вахном повинности, Глум в том не замешан уж точно. Не тот он человек, чтобы с такой мразью, как Вахн тёмные дела проворачивать. Пусть думает волосатый, что и я его тайну знаю. Теперь терять нечего.

— К Хвану? К Глуму? А что сразу не в град?

Кривой оскал перекашивает волосатую рожу.

— Пугать меня вздумал, крысёныш?! В последний раз предлагаю: бобы на землю — и сваливай! Иначе…

Вахн вновь наклоняет копьё в мою сторону. На морде гнев уступает часть места самодовольству. А страха там нет ни капли. Но почему?! Такер же…

И тут ко мне приходит прозрение.

Нет! Неужели… Не может быть! Нет!

— Пошёл вон!

Теперь гнев уже распирает меня.

— Чё?! Чё ты сказал, мелкий крыс?! На землю бобы! Быстро!

— Нет!

Исход ясен. Рука с бобами ко рту. Мне нужны силы. Есть все смысла нет. Что один, что десяток бобов — результат одинаков. Вернуть таким образом силы возможно лишь раз в сутки. Глотаю один, остальные роняю под ноги. Теперь руки свободны.

— Ах ты тварь! — ревёт Вахн, бросаясь вперёд.

Он не понял, что я съел лишь один. Больше вольника ничего не сдерживает. В горящих ненавистью глазах мой приговор.

Шаг, второй, третий… Рука вольника идёт на замах. Не кулак, копьё занёс для удара.

Резко вправо — и приседаю. Хватаю самострел. Вскидываю оружие.

Что, гад? Не ожидал? По округлившимся глазищам твоим мерзким вижу, что нет. Тупой выродок! Как я, по-твоему, журавля завалил? И тебя завалю, мразь вонючая!

Щёлк!

С двух саженей промазать никак. Но смотреть, куда попал, некогда. Вахн тоже ведь в последний миг осознал, что по-взрослому всё. Успел метнуть копьё, гад!

Перекат, как когда-то я прыгал от демона — и боль в левой ноге. Достал, тварь!

Вскакиваю — и к своему копью. Хвать с земли. Где он?!

— Кры… Крысё…

В траве мордой. Из спины на пядь высунулся наконечник штыря. Бой закончен. Он труп! Пусть пока и ползёт, вяло булькая что-то сквозь кровавую пену, но ясно, что это конец. Я смог! Я убил его!

Такер…

* * *

Боль в ноге, что на деле едва оцарапана, не идёт ни в какое сравнение с той, что грызёт мою душу. Но дело здесь не в убийстве собрата. Убить человека, когда этот человек — кусок коровьего дерьма, не так уж и сложно оказывается. Дубинкой ондатру глушить — и то жалко зверушку, а тварь такую только в радость прикончить. Второго такого ублюдка Единый пошлёт — вновь не дрогнет рука.

Другое терзает. Слишком уж спокойно отреагировал волосатый урод на мои угрозы. И ладно бы меня не боялся, так и упоминание Такера на него не подействовало. Не хочется думать о худшем — вдруг просто против своей чёрной тайны на деда чего накопал — но мысли о непоправимом против моей воли всплывают в голове раз за разом.

Гребу быстро — силы, пополненные, пока не иссякли по новой. Подобранные бобы вместе с найденными у Вахна семью медяками и одной серебрушкой затянуты подвязкой в кармане. Съел, как выяснилось, я очередной ловкости. Спрячу где-нибудь недалеко от берега, чтобы и домой не тащить, и взять быстро, если срочно понадобятся. Копья же, что большое вольника, что своё, как и самострел, и силки, и верёвку обычную — всё оставил в болоте.

Только не на том островке, где валяется в луже крови вскрытый журавль — даже просто стянуть тушу в воду у меня не хватило силёнок — а на дальней земле. Труп ублюдка я муляке скормил — не найти его точно — но вдруг, когда хватятся, следы Вахна на берегу Гиблой гнили разыщут? Кто-то вспомнит тогда обязательно, что журавлиные крики не так далеко вроде слышал. Полезут в болото ещё.

Нельзя, чтобы вещи мои и убитого рядом нашли. На Такера-то едва ли подумают, а вот дедова любимчика вычислить — задача нетрудная. На всякий случай и ползанки свои перепрячу подальше. Ту, на которой Вахн приплыл, уже на большой остров отвёз. Одну в одну вложил, а сам сверху. Теперь дело за моей и ещё одной запасной.

Ни единой, даже самой мелкой, зацепки остаться против меня не должно. Следы ног на мягком берегу и так всегда затираю, но мало ли. Для общины я убийца теперь, если узнают. Что свою жизнь спасал не докажешь. Особенно после того, как труп Гиблой гнили скормил. Да и сознайся я, расскажи всё по-честному, не поверит никто. Даже слушать не будут безродного.

* * *

На покос травы уже времени у меня не осталось. К месту сбора явился с заполненным едва наполовину тюком. Хольга холодно глянула, но ничего не сказала. Хорошо, что бригадирша не знает о нашем сговоре с Вахном. Две недели я в сборщиках. Ещё столько же, и придёт срок новый серебряный тётке выкатывать. Одна польза от гибели скупщика — на ещё один месяц теперь деньги есть. А там уже и торговцы из града приедут.

За частокол заходил с колотящимся сердцем. У ворот не встречают — уже знак хороший. Может, я дурное то сам навыдумывал, а на деле всё и не так вовсе? Сбросил в общую кучу олему, где наутро траву разбирать старикам с ребятнёй, и скорее до дому. Но, конечно же, не к себе побежал — к Такеровой тянет землянке.

Дверь открыта. Суюсь без стука.

— Куда лезешь?

Шагнувший навстречу Гравр отбросил ногой. Руки старшего сына старосты заняты ношей. Котелок дедов тащит — в него плошки и кружки уложены. Следом из землянки вперёд задницей выбирается Лон. Он с ещё одним парнем волочет под днище один из тех двух сундуков, где у Такера сложены ценности.

Йок! Йок! Йок! Я был прав! Не хотел верить, но… Йоков Вахн! Проклятый ублюдок!

— Что случилось?

Спросил, уже зная ответ. Голос, словно чужой.

— Помер старый, — равнодушно сообщил Гравр. — С дороги свали. Не мешайся.

Вот и сказано слово. До последнего надежду берёг, но обманывать себя глупо. На островке ещё понял, что убил старика волосатый урод. Нет больше деда… Нет Такера. Нет наставника моего, друга единственного. На помощи мне погорел. Но не стану себя винить. Нет. Вахн — вот, кто виновник всему!

— Как помер? — пробормотал я растерянно. — Вчера был здоров. Как же так?

Гравр уже прошёл мимо, но услышал Лон.

— Во сне сердце встало. У стариков так бывает. На печи нашли утром.

И, поравнявшись со мной, поняв, с кем говорит, презрительно добавил, скривившись:

— Ты только здесь не рыдай, безродыш. Беги в подол бабке своей слёзы лей. Не позорься на людях.

Но я уже не слушал прыщавого. На печи уже мёртвым нашли? Придушил значит Вахн. Не за горло руками, а просто нос со ртом заткнул чем-то и держал пока… Много ли сил надо, чтобы лишившегося с приходом старости всего троероста немощного деда убить? Но доказывать сейчас что-то кому-то бессмысленно. Уже наказан злодей.

Только мне от того не легче. И одного из самых близких людей потерял, и защиты лишился, и помощи, какая незаменимой была. Даже из вещей дедовых, кроме тех, что уже мне подарены, ничего теперь не достанется больше. Нет у Такера родни — всё добро, включая землянку и оставленные на хранение мои медяки, достаётся общине. Считай, Хвану и его мерзкой семейке. В дом поселят кого захотят, вещи распродадут или, что самим нужно, себе оставят. Как теперь жить без деда?

Но не одинок я. И, как бы тяжело сейчас на душе не было, слёз на радость рыжим ублюдкам я лить не буду. С Такером или без, а задач, поставленных, с меня никто не снимал. Обещал старику отомстить за него, лучшим охотником стать, значит стану. И всего другого, что задумал, добьюсь. Ответственность на мне большая лежит, но так и взрослый уже. Своей головой думать надо, своими руками делать.

Но деда всё равно жалко ужасно. Великий человек, могучий охотник, и от руки такого слизняка принял смерть. К своей землянке подходил я грустнее тучи. Завтра буду думать, как жить дальше без Такера, а сегодня все мысли о деде.

— Кит! — приподнялся на руках, видно, выползший меня специально встречать Халаш. — Знаешь уже? Старый Такер…

— Знаю, братишка, — оборвал я малого. — Знаю. Нет больше Такера.

Халаш, хоть и маленький, а тоже мужик. На лице горе, но слёзы в глазах не блестят. Другое дело девчонки. В землянке, где уже все после дневных дел, работ собрались, скулёж стоит — лучше и не входил бы сюда. Малышня облепила Маргу и сидящую на коленях перед старухой Вею, что пришла домой чутка раньше меня.

Старшая сестрёнка рыдает, уткнувшись в грудь бабки — Вея только узнала про деда — остальные, успевшие оплакать старика раньше, всхлипами, шмыганьем подвывают помалу. Что тут скажешь? Что сделаешь? Шагнул ближе, обнял всю гурьбу, до кого дотянуться смог, молча глажу попавшие под ладони головки. Халаш подполз тоже, прижался. Без слёз, но рыдает в душе. Такера все любили. Не одному мне за деда он был, всех сирот привечал старый охотник.

Поднял грустный взгляд от калеки, уткнулся в бабкин суровый. Сухи глаза Марги. Тяжело смотрит, долго. Словно пытается, что в душе разглядеть.

— Справишься, — шепчет твёрдо одними губами. — На тебя теперь вся надежда, Китар. Мне ведь тоже недолго осталось. Но ты сильный. Ты вытянешь.

Не Китя, не Кит, не малыш. Китаром назвала. Полным именем. Уже и не помню, когда в прошлый раз было так. Да и было ли?

Что я мог сказать?

Серьёзно кивнул и прижался лбом ко лбу бабки.

Я сильный. Я вытяну. Да.