Глава двенадцатая — Шут гороховый

Нора! Нора в Бездну! Ещё одна…

Вот, что значит шататься по диким местам, где до тебя человеческой ноги не ступало. Они ведь редко в людных местах появляются, да и долго там не висят. Даже на самые сложные, чёрные, всегда шальные герои найдутся, что полезут туда, наплевав на опасность. Смертельную почти наверняка. Из чёрных мало кто возвращается. А тут нора белая, самая лёгкая — на такие желающих тьма.

Сам бы мог в белую от безысходности прыгнуть, хоть и нет в таких норах дара Бездны наградой. Семя жизни — а больше одного, говорят, из белой не вынести — да и даже бобы троероста — тоже ценность немалая. Только вот туша свинобыка до сих пор перед глазами встаёт, стоит на туманную воронку взглянуть. Да и дела мои нынешние безысходностью даже не пахнут. Наоборот, всё удачно идёт — лису крупную взял вчера. Бобом ловкости в тайнике стало больше.

В общем, место приметил — справа от одной из звериных тропинок висит в паре сотен шагов от берега. Больше в эту часть острова ни ногой. Не дай Единый, пугнёт меня хищник какой, когда буду поблизости. Заскочу ещё случайно в нору, без разбора дороги тикая. А жаль. Удачное место для силка приглядел недалече отсюда. Не буду рисковать, другое найду. Благо Дикие земли огромны.

Излазил уже берег в обе стороны от и до. Только время, потребное на дорогу туда и обратоно и сдерживает. Наглеть начал, глубже соваться. Большая часть хищников ночью охотится. По дню натолкнуться на крупного зверя шанс невелик. Если, конечно, то не с копытами зверь, травоядный. Эти бродят открыто.

Вчера, например, лося издали видел. Сажени полторы в холке. Рога в размахе все две. С такими не разбежаться — цеплять ветки будешь. Величественно шагает по лесу, словно ожившее дерево. Не знаю, где у него водопой, но тут к берегу этот лось не подойдёт точно. Растительность больно густа для него. Свалить бы такого, да, боюсь, даже мой самострел не пробьёт его шкуру. И ранить не смогу, не то, что убить. Мне бы всё-таки помельче добычу.

Поставил в итоге ловушку почти возле самого берега. От воды шагов тридцать всего. Кусты, дерево с нависающей веткой, ондатра у колышка — всё по науке. Завтра посмотрим, кто попадётся.

* * *

— Не трожь его пока. Пусть пообвыкнется. Похлёбку с лепёшкой умял — знак хороший. А то, что молчит… Ты к нам тоже таким попал в своё время. Отойдёт. Хотя, он помладше. Годов шесть от силы.

Время лечит — по себе знаю. Сколько уже через Маргу таких горемык, как я и этот новенький малыш, прошло без понятия, но точно немало. Бабка же к сироткам приставлена ещё с той поры, когда молодой была. Сама из сирот и бездетная, отчего муж погнал в своё время. Раз говорит, что отойдёт малый, значит наверняка отойдёт.

Вея вместе со мной Маргу слушает. Остальным бабка раньше наказ дала — не приставать к новичку. Пусть пока посидит у себя в уголке под шкурой. Одним днём тут не обойтись. Слишком велико горе мальчонки. Да и страха натерпелся ой-ой.

Варсаговы его принесли по утру, когда мы с Веей ушли уже. Возвращаясь с похода через хутор один, прихватили. Единственный выживший. Как и я когда-то. В печи незатопленной за заслонкой сидел — мамка сунуть успела, когда волки в землянку ворвались. Слабость малой общины — стоит по недогляду оставить ворота открытыми или подкоп проморгать, и зверьё тут как тут. Даже хортов не надо. Один крупный хищник или стая зубастых помельче может вырезать всю семью враз, если в отлучке охотники местные.

Отвернулся от той общины Единый. Мужики на охоте на шестилапа нарвались — порвал всех, не сдюжили самого страшного зверя, что у нас на Муне встречается. Ватажники наши то место нашли. Следы жуть — тварь матёрая. Чуть ли не один из хозяев леса себя явил людям на их беду.

Охотник, принёсший мальца, был горазд поболтать. Так громко всё Марге рассказывал, что Халаш смог подслушать и, перехватив меня на подходе к землянке, на едином духе выдал страшную историю новичка.

Без охотников, чьей судьбы дома не знали, бабы и старики не смогли отогнать волчью стаю. Серые настоящую осаду устроили. По ночи подкопали столбы в одном месте и в стене проломили дыру. Дальше всё по секундам. Проморгавшую сие дело стражу смели, выглянувшего из дома деда немедленно сцапали, не дав закрыть дверь в землянку. Миг — и волки уже внутри. Шансов выжить ни у кого не было. Повезло лишь мальчишке малому, которого трое суток спустя и нашли ватажники.

Бедняга. Мало того, что слушать пришлось, как его родню волки резали, так ещё и их трапезы звуки в ушах на всю жизнь теперь. Хорошо хоть, не видел, как мамку с братишками, сестрёнками рвали и жрали. И останков их тоже — охотник, что из печи доставал, догадался малому глаза прикрыть. По себе знаю, лучше родных живыми запомнить. У меня вот не вышло. В памяти изрубленные тела вытесняют все прочие образы.

Польза от того, что всё видел сквозь щель, лишь одна — навсегда в память врезались заодно и со всем остальным лица тех тварей двуногих, что, убив всех, увезли мою Тишку. Дай Единый, кого из них встретить — будет шанс и месть свершить, и ниточку путеводную, что к пропавшей сестрёнке ведёт, за край ухватить. Придёт время, отправлюсь на поиски. Может, не зря глаза тогда не зажмуривал? Может, не зря ещё больше страдал?

* * *

И только про волков мысли, как серые тут как тут. Стоило к берегу причалить, как из кустов высунулась оскаленная морда. Три быстрых гребка — и я снова на глубокой воде. Купаться мохнатый не пожелал. Порычал вслед и, как только я подальше отплыл, снова скрылся в зелёнке. Однако.

Судя по звукам, серый там не один — перерыкиваются, поскуливают. Целая стая у берега трётся. Плохо. Там ведь ловушка моя. Видно кто-то попался такой, что волки его за добычу сочли. Можно возвращаться ни с чем. Завтра приплыву — серые как раз пойманного зверя схарчить успеют. Придётся опять ждать, когда очередная болотная крыса на Журавлиных островках в силок попадётся и по новой ловушку переставлять. Причём, где-нибудь подальше отсюда, а то, не дай Единый, волки опять до моей добычи раньше меня доберутся.

* * *

Но и на следующий день берег Дикой земли возле моей ловушки продолжал кишеть серыми гадами. В этот раз мне даже подплывать не потребовалось. Издали всё расслышал, что нужно. Видать, не смогли вытащить из петли тушу зверя и продолжают пировать, не отходя от "стола". Подождём.

Только вот и вторым днём, и третьим всё осталось как прежде. Я уже и ондатру поймал, а проклятая стая всё торчит и торчит у ловушки. Вот же йоковы твари! Не могу из-за них верёвки забрать. Время идёт — скоро уже торговцы из града прибудут — а охота моя стала намертво. Тренировки, что из-за этого теперь удлинились вдвое, в печёнках сидят. Уже мысли приходят по-настоящему, а не только для вида, поиском редких травок заняться.

Не выдержал — решил выяснить, что волков подле моей ловушки держит так долго. Может, просто логово там у них новое? У воды деревья густо растут, стволы тесно стоят. Зря я что ли по веткам скачу день-деньской? Подплыву к берегу потихоньку чуть дальше от нужного места и оттуда попробую поверху подобраться. Гляну, что там. А, если повезёт, так и верёвку свою с ветки сниму. Вдруг, свободна петля?

Самострел на всякий случай на спину повесил — ещё дедом удобные петельки приделаны. Полез. От места, где к свисающим в воду ивовым прутьям ползанку подвязал, до того, где ловушка стоит, шагов двести. По земле две минуты делов. Тут же почти полчаса добирался. На подходе заметили. Сразу несколько волков прибежали под дерево, на котором сижу. Рычат, зубы скалят, морды вверх тянут. Не достать им меня, но, сорвусь если, считай сразу конец.

Зато сам бы влёгкую мог пару серых пришпилить к земле. Сверху вниз стрелять просто. Вот только штыря у меня два всего, а их тут… Семь штук насчитал. Все с округи сбежались, кто поблизости был.

Нет, не все. Вот в чём дело, оказывается! Волчище огромный силком моим пойман. В петле застрял шеей. Матёрый. В холке все восемь локтей. Старый зверь. Не иначе, вожак этой стаи. Понятно теперь, отчего вьются подле ловушки все эти дни — не хотят бросать своего, охраняют. Небось, дичь даже носят, чтобы с голоду не подох. Дело дрянь.

Дальше можно не лезть. Перебрался на ветку соседнего дерева — и обратный путём потихоньку. Провожают мохнатые. До самой ивы вели меня понизу. В воду лишь не полезли, когда, прыгнув в последний раз, по пучку прутьев, листья сдирая, прямо в ползанку съехал. Тут всё ясно. Торговцев ждать надо. Прикуплюсь, и вернёмся к проблеме. Так-то, может, оно и не плохо. Зато знаю, что пойманный зверь меня точно дождётся. Погоди, серый, ещё вскрою твой труп. У тебя в сердце точно есть мне подарочек.

* * *

Ярмарка — это шумно и людно. Никогда больше столько народу одновременно в посёлке не собирается. Под такое дело и ватаги все дома, и с окрестных хуторов на торг люди стягиваются, и обозников самих куча целая. Там же, кроме купцов-продавцов, и возницы, и скоморохи с жонглёрами-фокусниками, и охраны две дюжины морд, и один одарённый есть даже, что бородавки и прочую накожную гадость выводит.

К последнему очередь выстроилась. Но это не лекарь, а так. Ни Халашу, ни даже Крагу хромому он не может помочь. Всё, на что он способен, можно и зельями вылечить. Просто зельями будет дороже, вот народ и идёт.

Ещё больше толпа у помоста, на котором лицедеи кривляются. Детвора почти вся там. Один я между повозок и тентов брожу. У меня на забавы нет времени. Делаю вид, что праздно шатаюсь, а сам выбираю, что нужно. Где подслушаю цену, где сам спрошу, якобы любопытства лишь ради. Балбесом прикидываюсь, таращу глаза, охаю-ахаю. Мне бы только внимание к себе не привлечь ненароком. Попутно "дружков" своих из Саноса шайки высматриваю. Сталкиваться с кем-то из этих швыстов облезлых не хочется. Хорошо хоть, Патара таскает отец за собой. Видел с Хваном их возле лотка оружейника.

Присмотрел кой-чего. Теперь к месту условленному. С Хольгой загодя мы сговорились, что бобы передам и заказ разъясню в полдень возле сушильни, что под частоколом напротив Такеровой бывшей землянки. Есть там укромное место одно, какое ни с какой стороны не просматривается. Заранее приду туда и дождусь её там. Убедился, что никто не следит и, домой идя вроде как, свернул к частоколу.

Долго ждать не пришлось. Хольга тётка серьёзная — у неё чётко всё. Молча выслушала заказ, уточнила про цены, переспросила по мелочам разное и, взяв бобы, ушла. Я же немного ещё посидел в закутке. Нельзя, чтобы нас видели вместе. И местечко палить это тоже нельзя. Завтра снова встречаться нам здесь. И на третий день тоже. Хольга, правда, об этом не знает пока — удивлю её вечером, когда купленное сюда принесёт.

Сборщица, хоть и надёжная тётка, а вводить её в искушение, вывалив за раз все бобы, что надумал продать, не хочу. Много их у меня. За неполных два месяца столько добыл, сколько другие и за год не могут. Вдруг, решится меня обмануть? Кому жаловаться потом буду? А некому мне. Три сегодня отдал, завтра столько же выдам. Послезавтра ещё три боба, а четыре оставшихся придержу пока. Рассчитал уже всё — и на выбранные покупки хватает, и монеты запас будет добрый.

* * *

Молодец я. Всё удалось провернуть чин по чину. Последний день ярмарки — завтра градские торговцы отбудут — а у меня в тайнике у болота уже почти всё, что хотел прикупить. Заплечный мешок с кучей всяких карманов, петелек и прочной шнуровкой. Непромокаемый, износу не знает — не всякий охотник имеет такой, а у меня теперь есть. Топорик с острым шипом на другой стороне. Небольшой, но удобный. Дрова рубить таким не сподручно, зато можно в цель кинуть. Хорошей верёвки моток. Не чудесная дедова, конечно, но тоже достаточно прочная. Связка метательных ножей — очень хочется их бросать научиться. Мелочи разной полезной, вроде ниток с иголками, малость. И пара дюжин новых штырей для моего самострела.

Нынче Хольга на меня по-другому смотрит. Уважает. И, кажется, даже немного побаивается. Последний заказ получая, с очередной бобов тройкой, так брови подкинула, что не стерпел, подлил масла напутствием. Мол, то ли ещё будет. К следующей ярмарке готовься семена жизни в золото оборачивать. Хохотнула, но смешок вышел больно натянутый. Не знает, чего от меня ожидать, чудного такого.

Ну да пусть. К зиме ближе, когда снова торговцы из града заявятся, глядишь, уже в охотниках буду ходить. После замера возьмёт Глум к себе в ватагу подспорником, новая жизнь у меня начнётся тогда. Смогу сам свою добычу сдавать. Или через Глума, если себя проявлю и в доверие войду к дядьке.

Замечтался. Чуть Лодмуровым подспорникам на глаза не попался. Болтаюсь в толпе, как и все, по торговому ряду. Но пронесло. Гурьбой, с Саносом во главе, проскочили мимо — никто даже не глянул. Не до меня им сейчас. У помоста скоморохов опять представление начинается. Все туда спешат от мала до велика. Медяк кинуть, когда с шапкой обходить будут — не большая проблема. А у кого медяка даже нет, тот из заднего ряда за так смотреть может. Или, в случае мелкоты, слушать только, что, впрочем, тоже какое-никакое, а развлечение.

Сходить и мне что ли? Один йок делать нечего. Хольга купленное сегодня с монетой только через час принесёт. Подглядел уже издали, как брала. Последние две обновки всего жду уже. Капкан с цепью железной, каких в нашей деревне никто не имеет и в паре гребень с заколкой из крашеной кости. На днях Вее четырнадцать стукнет. Ух, и удивлю я подарком сестрицу. Зацелует всего.

А капкан… У наших почему спроса нет на такие? Ставить негде. Далеко с ним тащиться, так лучше в походе обычной охотой взять зверя — времени всяко меньше потратишь. А в окрестностях посёлка в такую ловушку кто-нибудь из сборщиков попадётся скорее. Тяжеленная штука, но я как-нибудь дотащу по ночи до схрона, а потом на островки переправлю. На Дикой земле сборщика уже не поймать, зато зверя какого — легко. Будет у меня две ловушки.

— Вот ты где? Третий день от меня убегаешь. А ну, давай с нами. Посадишь Фоку на шею.

Подскочившая со спины Вея схватила за руку и потащила в сторону помоста, откуда уже доносились призывные звуки дудки. Я даже возразить не успел. Почти вся малышня тоже здесь — бегут, держась за руки, растянувшимся хвостиком, сзади. Только Халаша нет и новенького, что по понятным причинам при Марге остались.

— Вчерашнее представление видел? Ох, и плевался тот лысый огнём… А жонглёры с ножами? Думала, поубивают друг друга.

— Ага, — только и успел кивнуть я.

Ничего я не видел. Ни вчера, ни позавчера. И сегодня бы пропустил от греха подальше. Вон противная Саноса рожа торчит из толпы. Вея что, не видит, куда меня тянет?

Вот йок! Ещё как она видит. Специально подобрала местечко, чтобы оказаться поближе к подспорникам. Быстрые взгляды бросает на их главаря, улыбается одними губами, чтобы дыркой в зубах не светить. Влюблённая дурочка!

— Детишки, детишки! Девчонки, мальчишки! Кому фокус не показывал, кому ушки волшебные не поглаживал?

Вынырнувший из толпы скоморох с обведённым красной краской ртом и набеленным лицом, пританцовывая, двинулся в нашу сторону. Этот фокусник третий день меж торговых рядов ходит-бродит, пристаёт ко всем, к детям особенно. Видел его уже несколько раз. Шуток у него всего две в обороте — либо ленту у того из рукава достаёт, кто в рубахе, либо медяк из-за уха, кто с открытыми руками, как я.

Так себе фокусы. На каждой ярмарке одно и то же. И не только у нас. Помню смутно, но совсем мелким, ещё когда были родители живы, в другом посёлке на торге точно так же скоморох с Тишкой нам из волос разноцветные стекляшки вытягивал. Точно такой же скоморох с размалёванной рожей и с рыжими паклями на башке. Что слова, что ужимки, что фокусы… Будто этот самый и был. Хотя, все они на одно лицо. Может и ошибаюсь.

— Мне! Мне! Мне! — хором завизжали наши малявки.

Скоморох ещё сильнее разулыбался своими нарисованными губами и бросился дурить детвору. Ленточки сменяли монетки, мелюзга восхищённо охала, я же краем глаза поглядывал на компанию Саноса. Всей толпой заявились. Даже Браг с Гаучем здесь. Не хватает только Патарки. И хорошо. Похоже, старшакам не до меня сегодня. Глядишь, без конопатого свина и не пристанут ко мне.

— А это кто тут у нас такой жадный? А ну, отдавай монетку!

Холодная отчего-то рука скомороха прошлась по моей голове от затылка до уха.

— Хотел спрятать, хитрый, — скривил лицедей недовольную рожу, тряся в воздухе зажатой между пальцев монеткой.

Подведённые углем брови нахмурены, глаза щёлочками. Миг — и скоморох снова весел. Хохоча, спешит к следующему ребёнку. Отвернулся уже от меня, а я так и смотрю ему вслед, открыв рот.

Сто тридцать четыре! Сто и, мать его, тридцать четыре года этому шуту крашеному! И в отмере ещё пять запасом! От прикосновения ожил мой дар Бездны. Как так может быть? Бред какой-то. Скоморохом в Предземье скакать, когда пропуск на Землю получен давно? Нет… Привиделось видно. Быть такого не может. Для землян же у нас время вдвое быстрее течёт, из отмера год за два убегает. Да и для всех, кто в срок не уплыл за барьер, сто лет жизни вместе с отмером набрав, оно так же. Как есть брешет сегодня мой дар.

— Китя, Китя. Началось уже? — дёргает меня за руку Фока. — Мне не видно. На шею хочу. Посади.

— И меня! И меня! — отталкивает младшую Зуйка. — Мне тоже не видно.

— Посажу, посажу. Но по очереди. Фока первая. Ждите пока. Не началось ещё.

Хотя, по правде, и мне не особо видно помост. Слишком уж густая толпа. Последнее место, откуда нормальный обзор для тех, кто ростом не вышел, заняла банда Саноса. Часть мальчишек из наших, уже у взрослых между ног вперёд просочились. Девчонок же Вея бочком, бочком подвигает поближе к Лодмура подспорникам. Вроде как, чтобы виделось лучше, но я-то не дурак — понимаю, что дурочку тянет туда. Кто вернее.

— Ну-ка кыш, безродные!

А вот и Патар объявился. Распихивая малых, лезет к своим. Полные руки леденцов у урода. Богач йоков! Видел я тех петушков на палочке — по три медяка за штуку такие.

— Чего пялишься, кунь босоногая?

Заметил меня, рыжий мудень. Да я таких леденцов могу сотню купить. Ещё и сдачу дадут.

— А не мои ли монетки на сладости спущены?

Позабытый на время мной скоморох уже тут как тут. Быстрое движение руки — и вытащенный у Патара из-за уха медяк летит в воздух, вращаясь. Сейчас шут поймает монетку и спрячет в карман.

— Сгинь, малёванный!

Медяк падает под ноги детворе. Мой рот снова открыт. Наглость сына старосты заставила скомороха застыть идолом? Ой, не верю…

Отчего тогда рука шута, едва тот ожил, вновь к Патару несётся змеёй? Ладонь падает рыжему на плечо. Скоморох опять замирает. В его глазах блеск.

— Чего?! — едва не роняя леденцы, стряхивает движением плеча Патар руку шута.

— Чего, чего, расчего? — передразнивает его пришедший в себя скоморох. — Дашь конфетку?

— Ага! Сгинь, сказал.

Патар отворачивается и продолжает лезть сквозь народ к своим швыстам. Шут с дебильной улыбкой провожает его странным взглядом. Рот растянут, вот только глаза не смеются. Один я это вижу?

— Началось! Началось!

Вея дёргает меня за рукав, тыча пальцем в помост, где внезапно запели уже две трубы разом. Фока тянет за край безрукавки. Нагибаюсь, подхватываю малую, сажаю на шею.

А где шут? А шута уже нет.