Глава 30
Мот
– Хочешь?
Повторяю на выдохе и до мерцающих кругов перед глазами молюсь, чтобы Сашка ответила «да». Больше не контролирую ситуацию, не выгребаю свалившуюся на меня информацию, подобную бомбе, в одиночку и отчаянно нуждаюсь в поддержке сводной сестры.
Боюсь окунуться в чан с проклюнувшейся надеждой раньше времени и одновременно отращиваю крылья, которые упорно тянут меня вверх вместе с трясущейся под моими ладонями Бариновой. Она как будто всем своим существом чувствует мое возбуждение, разделяет ажиотаж и едва справляется с тем, чтобы устоять на месте.
– Конечно, хочу!
Кивает исступленно головой, цепляет на себя первую попавшуюся толстовку и скатывается вслед за мной по лестнице, бойко стуча невысокими каблуками черных ботинок на рифленой подошве по ступеням. Самое светлое во мне открывает, залечивает старые раны и заставляет думать о том, что я больше не один в этом пасмурном хмуром мире.
Так что я нетерпеливо выкатываю из гаража байк, любовно поглаживаю его идеальные литые изгибы, помогаю Сашке зафиксировать шлем и больше не могу ждать ни одной минуты. Выезжаю на улицу с ревом и быстро набираю скорость, торопясь поговорить с маминым лечащим врачом и получить что-то гораздо более определенное и подробное, чем «наметились некоторые положительные сдвиги».
Об этих словах я мечтал несколько лет. Тысячи раз представлял, как мне позвонят из лучшей московской клиники и сообщат, что доктора ошибались, прогнозы врали, и самый мой близкий человек встанет на ноги и снова будет ходить. Без посторонней помощи, без инвалидного кресла. Как раньше.
Неужели созданная моим воспаленным мозгом сказка постепенно становится былью?
Откидываю вверх визор и шумно тяну ноздрями воздух, все еще переваривая новые вводные. Не могу уместить в себе сонм противоречивых эмоций, выплескиваю их наружу и тону во всепоглощающей блаженной эйфории.
В мыслях я уже паркую мот у многоэтажного здания больницы, спрыгиваю с него и подаю Бариновой руку. Уверенно иду вместе с ней по коридорам и знакомлю с мамой, ни капли не сомневаясь в том, что Саша ей обязательно понравится. Что они моментально найдут общий язык и вдвоем будут пытаться меня перевоспитывать…
Я так глубоко погружаюсь в эту радужную параллельную реальность, что не сразу замечаю, как с неба начинает накрапывать дождь, который постепенно превращается в свинцовый неистовый ливень. Мощные струи беспощадно хлещут в лицо, стегают по груди и плечам, в считанные секунды пропитывают одежду влагой. И я с трудом различаю проносящиеся мимо дорожные знаки.
Крепко вцепляюсь в норовящий вильнуть руль и попадаю в самый худший кошмар, неотрывно преследующий меня.
Осень. Непогода. Мокрый асфальт.
– Матвей!
Не знаю, это в действительности кричит Сашка, или мне чудится. Хочу сбавить ход и съехать на обочину, но не успеваю.
– Матвей!
Все происходит слишком быстро.
Вылетевший из-за поворота массивный белый джип, едва нас не протаранивший. Взбрыкнувший байк, опрокинувшийся набок. И бесконечная лента серого полотна перед глазами.
А дальше безумная жуткая паника, огромной волной затапливающая сознание.
Боли не чувствую. Мучительно медленно перекатываюсь со спины на четвереньки и пытаюсь подняться. Все вокруг расплывается.
– Саша!
Сдергиваю с гудящей башки покореженный шлем и отбрасываю его в сторону. Стягиваю балаклаву. Отправляю ее туда же. Пальцами прикасаюсь ко лбу. Там что-то горячее, липкое, мокрое.
Плевать!
– Саша!
Отталкиваюсь от земли. Кое-как встаю на ноги. Тут же скручиваюсь. Упираюсь ладонями в колени. Тошнит.
Упорно запихиваю внутрь легких кислород. Дышу рвано. Сиплю. С трудом разгибаюсь. Делаю шаг, второй, третий. Покачиваюсь.
– Пацан, присядь. Ща скорую тебе вызовем.
– Не трогай меня! – ору на мужика, неизвестно откуда появляющегося и преграждающего мне путь. – Мне к ней надо!
На этот короткий спор как будто последние силы истрачиваю, с титаническими стараниями отрываю подошву от асфальта и падаю набок, проваливаясь в темноту.
* * * * *
Тик. Так. Тик. Так.
Стрелка циферблата мерно ходит по заданному кругу. Отматывает секунды, минуты, часы. А я никак не могу разлепить налитые свинцом веки. Не могу пошевелить потяжелевшими конечностями. Не могу вырваться из коматозного сна, в который меня загнали какими-то препаратами.
Сознание до сих пор бьется в иррациональной истерике. Проматывает на гребанном репите фрагменты автомобильной катастрофы. Окончательно деформирует то нормальное, что уцелело с прошлого раза.
И я испытываю ядовитое отвращение к своей персоне и накручиваю себя до предела прежде, чем выкарабкаться из медикаментозной дремоты и нащупать босыми ногами одноразовые больничные тапочки.
Сижу какое-то время на постели, справляясь с рвотными позывами, и далеко не сразу принимаю вертикальное положение. Со свистом выдыхаю и сначала бреду по кривой линии, потому что пол покачивается, как будто я на корабле. Затем обретаю уверенность и ускоряю шаг, запирая эмоции на замок.
Выяснить, что с Сашей. Остальное – после.
Повторяю негромко действенную мантру, отчего мышцы вспоминают свои функции, мотор торопливо разгоняет кровь, а клубящееся внутри беспокойство за сводную сестру открывает дополнительные резервы организма, о которых я и близко не знал.
Так что по коридору я если не бегу, то вполне стремительно передвигаюсь, хватая за грудки высокого мужчину, выскальзывающего из-за двери без таблички и номера.
– Девушка. Со мной привезли. Что с ней?
Я выбиваю из себя судорожно, постепенно слетая с катушек, и вцепляюсь в ворот белоснежного халата так крепко, что несчастная ткань жалобно трещит под моими пальцами. А голубые, как весеннее небо, глаза врача расширяются от плещущегося в них испуга.
– Ну! Говори! Что с ней?!
Если Сашки больше нет, я проломлю тебе череп.
– Да живая она, парень, успокойся, – взволнованно частит мужчина, перебарывая панику, и еще умудряется хлопать меня по предплечью. – Состояние удовлетворительное. Жизненно важные органы не задеты. Есть несколько переломов. Ничего критичного. До свадьбы заживет.
Я, как губка, впитываю полученную информацию и, наконец-то, делаю глубокий полноценный вдох. Ощущаю, как рассеивается мучительный страх и рассыпаются в прах нарисованные затуманенным мозгом ужасы. С лодыжек как будто пудовые гири снимают.
И я выпускаю из рук ставший ненужным халат вместе с оттирающим пот со лба доктором и бросаю свое тело в сторону, запоздало разбирая летящее мне в след «двести пятая».
Вихрем врываюсь в нужную палату, случайно задевая громыхающую вешалку у входа, и примерзаю к порогу, приклеиваясь к Бариновой немигающим настороженным взглядом. С разметавшимися по подушке иссиня-черными волосами, с тонкой, как будто просвечивающей кожей, с потрескавшимися губами она кажется невероятно хрупкой и такой беззащитной, что у меня болезненно сокращается сердце и дико колет под ребрами.
– Саша…
Ненавижу себя за ее нездоровую бледность. За ссадины на скуле, ключицах, шее – больше не позволяет увидеть одеяло, упакованное в кипенно-белый пододеяльник. За иглу, воткнутую ей в вену, и стоящую рядом капельницу с прозрачным раствором тоже себя ненавижу.
– Саша, прости…
В животе как будто какая-то пружина распрямляется, и я срываюсь с места, преодолевая расстояние до кровати. Опускаюсь рядом на корточки и осторожно дотрагиваюсь до тонких Сашкиных пальцев, невесомо их поглаживая. Благодарю Бога за то, что она осталась жива, и не могу не думать о том, что ломаю все, к чему прикасаюсь…
Ненадолго убираю руку, чтобы поправить съехавшую с башки повязку, и шиплю, задевая свежую рану. Только сейчас обнаруживаю длинную царапину с сукровицей, прочерчивающую щеку от виска до подбородка, и представляю, какой я сейчас урод.
– Матвей!
Вертящуюся на языке шутку гасит чужой гневный возглас, и мне не нужно оборачиваться, чтобы убедиться в том, что счастливые молодожены вернулись из сказочной Праги.
– Матвей, чем ты вообще думал, когда сажал Сашу на этот байк? Вы же могли разбиться!
Жалобно причитает Вера Викторовна, но я по-прежнему не обращаю на нее внимания, пока между лопаток мне не врезается куда более злое и куда более опасное.
– Лучше скажи, как долго это между вами длится? Она ведь твоя сестра!
Предки начинают о чем-то ожесточенно спорить. Кричат друг на друга, наполняя небольшое помещение какофонией дребезжащих звуков. Прожигают у меня в затылке дыру размером с астероид, винят во всех смертных грехах, царапая звенящие, как гитарная струна, нервы.
А я перевожу усталый взгляд на капельницу и отрешенно слежу за тем, как раствор прокладывает путь по прозрачной трубке к Сашиной кровеносной системе.
Кап. Кап. Кап.
Бам! Разрушительный взрыв с треском ломает мое напускное спокойствие. Выкручивает суставы. Заставляет вмешиваться в непозволительно затянувшуюся перепалку.
– Сводная сестра.
Озлобленно швыряю им через плечо, словно кость – голодным собакам. Утомленно тру виски, стремясь прогнать выматывающую мигрень. Вгрызаюсь зубами в нижнюю губу и с садистским удовлетворением смакую оседающий на нёбе металлический привкус.
– И хватит уже орать! Только хуже делаете.
Отрешенно отмечаю повисающую в палате тяжелую тишину. Беру с небольшой тумбочки стакан, наполняя его водой, и осторожно подношу к Сашиному рту. Бережно пою девушку и откровенно наслаждаюсь молчанием, которое, я уверен, воцарилось здесь ненадолго.
– Давай выйдем, Матвей.
Отец дожидается, пока я верну наполовину пустой стакан на место, и грубо вцепляется мне в локоть до неприятного покалывания. Оттаскивает от Бариновой, словно бульдозер, отдавая Вере Викторовне распоряжение остаться с дочкой.
Решительно выпихивает меня в коридор, хоть я особо и не сопротивляюсь. Недовольно шваркает дверью, наплевав, что мы находимся в лечебном учреждении, где даже врачи разговаривают предупредительным полушепотом.
Остервенело мнет манжету стоящей целое состояние рубашки. Затем складывает руки на груди и широко расставляет ноги, демонстрируя собственное превосходство. Пока я неровно дышу и борюсь с головокружением.
Адреналин схлынул. Поддерживаемая желанием выяснить, что с Александрой, энергия стремительно иссякает, исчезая в зияющей бездне. Сказывается накопленная слабость и гуляющие в крови препараты.
– Ты законченный дебил, что ли?
Раскатистым басом громыхает батя, подобно спустившемуся с Олимпа Зевсу-громовержцу, и мечет в меня убийственные молнии. Наверное, жалеет о том дне, когда я вообще появился на свет.
– Допустим. И?
Включаю защитные механизмы. По крупицам восстанавливаю утраченное самообладание. И по укоренившейся привычке ищу хоть малюсенький намек на то, что человеку, полирующему носком туфли чистый кафель, на меня не все равно.
Но ему по барабану. На снова съехавшую повязку на моей башке до фени. На лиловые гематомы и живописную ссадину с сукровицей начхать. Главное – я его разочаровал. Опять.
И это офигеть, как его бесит. До раздувающихся ноздрей, из которых едва не валит дым. До сурово сведенных к переносице бровей. До дергающегося кадыка и раздраженного сопения.
– Какого хрена я узнаю от Латыповых, что ты Сашу… того?
Пропитанный изрядной долей цинизма вопрос звучит настолько пошло, что я морщусь. Стискиваю зубы, судорожно сглотнув, и с трудом удерживаюсь от того, чтобы не прописать отцу хлесткий джеб.
– Это. Их. Не. Касается, – намеренно разделяю слова паузами и хапаю еще порцию кислорода, закладывая пальца за пояс одолженных мне кем-то неизвестным серых штанов. – И тебя не должно. Это только наше с Сашей. Личное. Не лезь.
Покачиваюсь с носков на пятки и старательно притворяюсь, что наш ни разу не мирный диалог меня не утомляет. Что мне не хочется сейчас уползти в свою палату, упасть на кажущуюся высшим благом цивилизации койку и уснуть, уткнувшись лицом в подушку.
Я в порядке. Это не меня чуть не раскатал по асфальту водитель белого внедорожника. Вовсе нет.
– Молоко на губах не обсохло так со мной базарить, Матвей!
Батя небрежно отмахивается от удивленно косящейся на него медсестры, пробегавшей мимо, и растягивает губы в снисходительной кривой ухмылке. Ненадолго снимает маску хладнокровного интеллигентного бизнесмена и подается вперед, нарушая мое личное пространство.
– Ты уничтожаешь все, к чему прикасаешься. Не думаешь о последствиях своих поступков, которые боком другим людям выходят. Марина прикована к инвалидному креслу, Александра с переломами валяется. Тебе мало?
Намеренно бьет по больному отец, культивируя и без того колоссальное чувство вины. Но я отсекаю все лишнее, откладывая самокопание на потом. Не хочу отказываться от Бариновой. Просто не могу от нее отказаться.
– Мы с Сашей сами разберемся. Окей?
– Не окей, Матвей. Заруби себе на носу, ты никогда с ней не будешь. Я не позволю.