ГЛАВА 20

Она не могла теперь спать в спальне.

Катя не знала почему, но просто не могла! До какого-то внутреннего крика почти, до неконтролируемой дрожи. Она туда даже зайти толком была не в состоянии за те две недели, как вернулась из больницы. И Саше объяснить, что с ней творится в этой комнате, не получалось. Собственно, она даже сама не понимала, почему ей так плохо становится в спальне… Может, потому, что в последние недели «ДО» там больше всего времени и проводила?

Возможно, наверное… И Катя старалась преодолеть это в себе, мыслить рационально, следовать логике… Но оно все вдруг перестало с ней работать. И приходилось буквально вскакивать, торопливо, судорожно покидая комнату.

Саша не давил. Попробовал ее спросить, но… Она не могла объяснить. Не потому что не хотела или не считала нужным. Не находила каких-то внутренних сил, чтобы даже попытаться самой разобраться. Только с отчаянием смотрела на любимого, пытаясь слова подобрать. И терпела поражение. Отчего еще паршивей себя ощущала. Даже как-то виновато, что усложняет ему и без того непростую ситуацию…

Все время бормотала «прости», сама не понимая, за что извиняется: что беременность не сохранила, или что сейчас такая проблемная и беспомощная…

Этого ощущения Катя тоже не могла и себе толково объяснить. Только с каждым днем и мыслью, с каждой новой попыткой разобраться в случившемся чувство вины становилось сильнее. Ей казалось, что она не все сделала, что должна была. Не все рекомендации выполнила, и можно было… Нет! Нужно было вести себя еще осторожней!.. И теперь надо себя в руки брать, а не расклеиваться. Ведь сама, когда Саше предлагала их «договор», обещала быть не в тягость и не усложнять жизнь, а теперь что?.. Да, конечно, с того разговора в вечер ее дня рождения многое изменилось. И все же это не повод проблем любимому добавлять, ведь чувствовала, что ему и так непросто все на себе тянуть. Но никак собраться не выходило, и Катя почти презирала себя еще и за это.

А спать в спальне ну никак не могла, да, буквально мучимая этими мыслями и раздраем в чувствах. Она ведь уже осознала, уже освоилась с мыслью об этом ребенке. То, что хотела, — это и не вопрос даже — жаждала! Уже в голове своей сложила картинку, как держать на руках этого малыша станет, как напевать колыбельные или играть для ребенка будет, кормить… Как с Сашей тискать карапуза станут, почему-то не имела ни единого сомнения, что и он без ума от их ребенка будет.

Теперь же… сомнения накинулись на нее с невероятной силой. Ужасные, деморализующие, забирающие любые остатки уверенности хоть в чем-то. Даже в их отношениях, если честно. И почему-то постоянно крутилось в голове, что это она ему в любви призналась и говорит постоянно. А Саша так ни разу и не ответил.

Дурость, наверное. Разумеется, чепуха! Ведь сколько всего он делал и делает, как носится с ней… Но отчего-то для Кати так важно было услышать эти три простые слова от любимого и самого близкого мужчины! Именно сейчас, когда сердце на куски разодрано и в голове только боль, серость, туман… Отчаяние поглощало, забирая любые адекватные идеи, разрушая уверенность в самом окружающем мире, в себе, в нем… И только постоянное «За что? Почему наш ребенок?..» крутились в голове, словно кто-то ужасную пластинку на повтор поставил, зациклил.

Без ответов, само собой.

Саша несколько раз про спальню спросил, да… Потом, после третьей ночи, когда она не выдерживала, вставала и уходила в гостиную, просто отрубил «хватит». Сгреб ее в охапку, уже без вопросов вытирая слезы, которые, казалось, жили в ее глазах своей жизнью, не слушая ни мыслей, ни желаний Кати, сами лились по поводу и без.

И они перебрались в комнату, которую почти и не использовали до этого.

Наверное, у Саши там должен был быть кабинет, даже стол имелся, но больше походило на то, что, особо не работая дома, он превратил эту комнату в склад или «чулан». Совсем небольшая, в сравнении с другими, и окна выходили на противоположную сторону. Но есть «гостевой» диван типа, даже с матрасом каким-то там. На нем и спали в первую ночь, когда у обоих не выдержали нервы. Перетащили подушки, одеяло и простынь, бросили это все кое-как на тот самый диван, свернулись, переплелись вдвоем клубком. Саша обхватил ее руками и ногами, словно вдавил, спрятав в матрас под собой, и Катя как-то впервые отключилась за эти дни, несмотря на то, что еще в больнице начала принимать какие-то успокаивающие по назначению врача. Нет, она не выспалась, и напряжение не ушло из головы. Сон был поверхностным и тяжелым, полным все той же боли и повторяющихся мыслей-криков во вселенную… И все же это был сон. Уже куда больше того, что случалось с ней на протяжении предыдущих дней.

Не хотела никого ни видеть, ни слышать. Отменила занятия по музыке, даже не подходила к роялю в эти дни. С мамой практически не разговаривала. Не могла физически. Отделывалась междометиями и короткими фразами, ничего не объясняя о своем состоянии. Кажется, мама, встревоженная таким поведением, звонила Саше после нескольких подобных разговоров, и он как-то ей все объяснил.

Катя не спрашивала, что и как. Ей в принципе сейчас молчать было комфортней и проще. Подругам тоже очень скупо отвечала на сообщения, попросив не звонить какое-то время. Просто дать ей передышку.

Но дни шли, превращаясь в недели, а ей не становилось легче. Вроде бы и затиралось как-то, даже могла минуту, две, десять, а порою и час не вспоминать о том, что случилось… И вдруг вновь накрывало по полной, заставляя сжиматься клубочком, от ощущения уже фантомной, но такой невыносимой душевной боли.

  Ну и еще добавилось какое-то тягучее и тяжелое, давящее на плечи, ощущение своей вины перед Сашей, которое только усугублялось с каждым днем, с четким пониманием всего, что он для нее делал… Невероятно много! Имея опыт всяких отношений, да и примеры подруг, прекрасно осознавала, что любимый тянет на себе невозможные моральные задачи. А еще ведь и рабочие вопросы, наверняка, занимали время и силы, изматывали. Но он упорно приезжал домой на обед. После буквально вынуждал ее одеваться и куда-то вытаскивал. Иногда погулять возле дома; иногда в город вез: к себе в галерею, на площадь, где уже все украсили к 14 февраля, хоть еще и было время до праздника; иногда просто вывозил ее обедать в ресторан. Пару раз в церковь возил на службу, обоим захотелось.

Катя поначалу пыталась отказываться и сопротивляться, не желая покидать уютную тишину и тоску квартиры. Да и не голодная вроде… Но когда Саша однажды просто силой облачил ее в пальто поверх пижамы и привез в ресторан… В общем, больше не рисковала. Оказалось как-то совсем стеснительно в общественных местах в таком виде появляться. Хотя Ольшевскому, казалось, было глубоко плевать, что окружающие подумают. А вот когда удавалось ее заставить улыбнуться, — сам расплывался в широкой улыбке и выглядел таким довольным!..

Жаль, что у обоих это редко сейчас выходило.

Так что да, она понимала и бесконечно ценила все… Но вот тот груз какой-то своей виноватости тяготил Катерину от этого лишь больше. Потому что время идет, а она все никак встряхнуться не может; добавляет хлопот и проблем этому потрясающему мужчине… Про романтику или секс уже и говорить нечего, она сама забыла, когда их хватало на что-то большее, чем устало пригреться в руках друг друга. Ясно, что нельзя было какое-то время, то одни ограничения, то другие… Но уже как бы и можно, время не стояло на месте… А Катерина все никак из этой хандры не вылезет. Нервная, вечно на грани слез и тоски, уже и не помнившая, когда чем-то занималась, кроме как бессмысленно слонялась из комнаты в комнату, уставшая женщина…

Точно не то, что пожелает обнаружить любой нормальный мужчина, возвращаясь домой, тем более настолько загруженный работой. А если он еще ее и не любит…

Господи! Она не знала, почему так прицепилась в своих рассуждениях к этому чертовому признанию, которого не получила от него! Понятия не имела! Ведь он столько показывал поступками, заботой и нежностью… Но постоянно закрадывалась в рассуждения крамольная мысль, что Саша просто давно привык о ней заботиться. Да и не только о ней, Ольшевский всегда был до конца предан тем, кого впускал в свой близкий круг. И раз уж они заключили с ним сделку и соглашение, ей надо бы выполнять свою часть оговоренного… А если не может, то и не мучить человека своими проблемами, отягощая жизнь.

Тупость? Возможно… В тот момент и на том эмоциональном уровне собственной разбитости и ощущения своей ничтожности и «несостоятельности», как женщины, Кате все виделось весьма логичным. Как бы ни рвалось ее истерзанное сердце и душа из-за необходимости уйти от человека, ставшего для нее самым бесценным, любимым и близким, частью этой израненной души; разделившим с ней самые потрясающие мгновения счастья и безотчетного горя… Но именно потому ей и показалось вдруг, что не имеет права усложнять еще и его жизнь…

У Санька было дурацкое, паршивое ощущение, что он теряет Катю. Упускает так, как порою вода утекает сквозь пальцы. И как бы сильно ты ни сжимал пригоршни, как ни стискивал бы кулаки, — ни фига не помогает, капли не удержать. Вот и тут так… Ольшевский теперь очень четко уяснил, о чем говорила врач, предупреждая его о вероятной депрессии… Хотя он, если честно, все вообще не так поначалу представлял. И, блин! Саша просто не знал, что делать, и как ее вытягивать!

Не было истерик или криков. Говорит с ним, выполняет то, что необходимо, но словно по минимуму и через силу, когда и голову помыть, кажется, невыносимая нагрузка, изматывающая по полной. Причем Саша видел же, что не ноет и не обманывает, действительно устает. Да и не восстановилась еще толком после той кровопотери, хоть он и пичкает ее витаминами, про еду все время напоминает… Этот момент, кстати, его тоже стал напрягать. Раньше у Кати никогда проблем с аппетитом или едой не наблюдалось, но после того токсикоза и по возвращению из больницы… Она будто вовсе без него есть перестала. Казалось, вилку в руки брала, только когда Саша сидел рядом и тоже ел. Это заставляло его все время переживать и рваться домой, теперь уже чтоб проверить, не голодная ли? А ведь после всего ей точно нормальный режим питания нужен…

Как проконтролировать?! Ольшевский уже серьезно рассматривал вариант, чтобы Катю тупо с собой везде таскать, как на работу. Так не везде ж можно… для безопасности самой котены в первую очередь. Но, где мог, вытаскивал. В галерею возил, просто по городу, когда мотался по партнерам, оставляя ее в ресторане «под присмотром» или в магазинах, в слабой надежде, что развеется, как-то встряхнется.

Пока эта тактика работала паршиво. И еще ее вечные извинения сквозь слезы, тихо, словно придушенно «прости», которое постоянно шептала невпопад, а ему душу в ошметки разрывало постоянно этим простым словом. Ну она-то в чем виновата?! Но не получалось успокоить и донести, что не имеет никаких обид и претензий. Носился с ней, как с хрустальной, если честно, иногда опасаясь и обнять покрепче, сказать что-то, лишь бы не напомнить, не зацепить за больное. Но Катю все равно не отпускало как будто бы.

Нет, он и понимал, что три недели — не так и много времени после такого потрясения, чтобы в себя прийти. Но какие-то подвижки, казалось, уже должны происходить, нет? А Саньку все чудилось, что они до сих пор в той палате, где Катя под капельницей лежит, то и дело отключаясь, почти не слыша, как он с ней пытается разговаривать про всякую чепуху, лишь бы не дать в горе уйти. И не сдвинулись никуда морально с той проклятой точки.

И что делать? Как встряхнуть? Никаких идей.

Ксения, пару раз встретив Катю в галерее, тоже поняла, что дело нечисто… А как тут не понять, когда Катя с такой болью на беременную Ксюшу смотрела, случайно столкнувшись на этаже? Едва не разрыдалась, блин, резанув ему по душе.

Ольшевский тогда так разозлился на себя! Не додумался, идиот, обострил сам, причинил любимой лишнюю боль, блин!

Ксюша же, когда Санек потом объяснил, решив, что пока галерея не лучшее для Кати место, без всяких обид посоветовала отвезти ее к психотерапевту.

Ольшевский не был уверен. Он в этом вопросе как-то не ориентировался совсем, но уже всерьез задумался. Потому как сам не вытягивал, похоже, как ни пытался растормошить. Вроде и не давил, не лез особо, стараясь не парить ни мозг, не чувства. Блин, ему самому об этом вспоминать и думать тяжело, так что представлял, насколько малышке его нелегко. Но что-то же нужно делать! Тормозить было точно не в его правилах, как и плыть по течению. Хорошо еще, что в делах как-то ушел напряг: юристы занимались документами, все уже запустив и начав переоформлять, Кошевой сидел тише воды, ниже травы, больше не рыпаясь, даже Лысенко, и тот куда-то с радаров пропал, чему они с Олегом были весьма рады.

— Может, снова к кому-то нанялся, — предположил Горбатенко. — Виталий не привык на одном месте сидеть подолгу.

— Может, — согласился Санек, который был рад уже тому, что Лысенко перестал доставать его да вертеться рядом, когда Кате и так плохо.

Так что оставалась только обычная текучка рабочих вопросов в галерее и магазинах, поставки и отчеты. Хотя и это нелегко, понятное дело, отнимает время, которое Саша сейчас с большей охотой на малышку свою потратил бы… Увезти бы ее на пару недель куда-то, чтоб вообще по-другому выдернуть из ситуации… Но и переложить не на кого, разве что через дней десять. Вот и мотался, разрываясь. И уже почти созрел везти Катю к психотерапевту, только бы спеца найти, когда котене удалось его так удивить, что сам бы от консультации не отказался…

Пришел как-то домой, а в гостиной ужин накрыт на небольшом столике. Красиво так, со свечами и бокалами, с вином и точно какими-то деликатесами — с порога ощутил одуряюще-вкусный запах.

Да и сама Катя… вышибла дух у него из груди и сбила с ног своим потрясающим видом… Господи! Он ее такой уже пару месяцев, кажется, не видел: роскошно соблазнительной, с вьющимися по плечам, блестящими локонами, бесстыже-красной помадой на губах; в тонком шелковом черном платье с кружевом… Или это комбинация? Хр*н разберешь с современной модой, но как-то всю усталость из тела мигом выдуло… И было видно, что ждала его, готовилась.

— Привет…

— Привет, котена.

Замерли, глядя глаза в глаза. Он так и стоит на пороге гостиной. Жарко моментом, воздух легкие обжигает. Вот только что-то такое в самой атмосфере комнаты ощущается… Непонятно. Александр чувствует подкоркой, а понять, распознать — не выходит. Не тогда, когда эта офиг**ная помада ему глаза мозолит, разрывает мозг и сдержанность на части!

Дико захотелось ей тут же ту размазать, сцеловать, самому, по ходу, всему в эту помаду испачкавшись…

Бросил ключи на комод, скинул пальто и туфли, где зашел, вообще не парясь, и прямиком к Кате направился.

— Голодный? — улыбнулась малышка, когда он ее стиснул в таких жарких объятиях, что сам испугался немного, не больно ли?

Прижалась лицом к его щеке, так жадно втянув в себя воздух, что вышло шумно, заставив у Ольшевского волосы на затылке вздыбиться, мышцы свело жаждой.

Блин! Так нужна ему! До дрожи в животе просто. Да и Катерина прильнула к Александру настолько тесно, посмотрела так пронзительно, что сомнений в ее тяге и любви к нему даже возникнуть не могло. Как и в том, что сейчас одного и того же хотят и нуждаются.

— НЕ по еде, так точно, — ухмыльнулся Ольшевский, кажется, впервые за эти недели как-то мозгами расслабившись, отключив вечный анализатор в голове.

Просто они рядом, просто хорошо.

Просто до чертиков вдруг захотел ее! Всего, что знал, как взять, и что котене дать настолько, чтоб в голос, хрипло и громко стонала, забыв об окружающем, прошлом и боли; чтоб только улыбалась, удовлетворенно и разморено, когда уже голову с подушки поднять не может. На секунду завис, все-таки всматриваясь в глаза, что-то там цепляло, какие-то тени, словно затаившиеся за внешне понятным и явно ощутимым желанием. Прям царапало нечто изнутри.

Но потому решил — на фиг! Он точно знает, как котену отвлечь от чего бы то ни было. И все эти тени и горести из ее головы лесом послать!

— Как день прошел? Как дела?

Катя, тем временем, обхватив его шею руками, начала дразнить, ноготками легко царапая Саше затылок, ероша короткие волосы. Едва-едва укусила за подбородок, и поцеловала… Он просто физически ощутил, как эта помада на его коже отпечатывается! Другой рукой котена уже забралась под его пиджак. Прошлась пальцами по спине, и тут царапаясь.

Жар, до этого вспыхнувший в груди, расползался, растекался по членам следом за ее пальцами. В животе мигом тяжелый огненный шар, и пах ломит от свинцового давления, мошонка аж болит уже.

Блин! Хитрюга! По щелчку же пальцев его заводит. Тоже ведь уже знала и использовала все фишки и триггеры на теле Ольшевского!

— Теперь — зашибись просто! — ухмыльнулся.

Голос сел, но ему по фиг!

Сжал жадными руками ее бедра, чуть приподняв Катю, впился в ее усмехнувшийся рот так, как с порога и хотел. Чтоб сразу языком, перемешивая ее смех, вкус этой помады, собственную алчность. И стон, который в тот же миг из ее горла вырвался, такой же алчный, такой же полный нужды, которую он в себе чувствовал. Дикого и во многом примитивного желания подмять, покорить, спаять с собой, да! Но уже давно не чисто физического. А такого глубокого и невыносимого, когда один конкретный человек из целого мира нужен…

От хандры ни следа, казалось…

— Люблю тебя, Саша! — выдохнула Катя ему в рот, словно в его голову забравшись. И в ответ целовала так, что неясно, кто тут и по ком больше соскучился.

Потянула его пиджак с плеч, как-то резко, дергано, будто и сама вдруг контроль утратила, охваченная какой-то неистовой жаждой. Рванула вновь, ослабив узел галстука, развязала ленту.

Видит бог, Ольшевский ее понимал, как никто в этот момент, наверное!

— Охр**еть, малышка моя! — рыкнул ей в губы, четко осознав, что никуда не дойдет и ее не дотащит, когда пальцы Кати уже до его кожи добрались, расстегнув рубашку.

Обхватил плечи ладонями, что, казалось, горели от потребности ее кожу ощутить. Здесь. Сейчас… Сию минуту!

Потащил вниз бретели платья, прижав к себе Катерину. И глухо застонал сам, когда полноту ее груди своей кожей ощутил, тело к телу! Соски у Кати тут же сжались, став острыми, твердыми. Она как-то по-грудному застонала, выдохнула ему в рот, еще больше заводя Санька.

Мля! Как же давно ему это было нужно!

А сейчас еще большего моментально возжелал. По максимуму. Слишком соскучился! Потом еще раз медленно и по второму заходу все остальное… Может, после и до ужина доберутся.

— Блин! Котена, ты меня так заводишь, что я вечно, как юнец, себя не контролирую совсем, — рассмеялся, снова впился в ее губы, напирая, прижимая ее к себе, не особо понимая, где они, но пытаясь Катю во что-то упереть.

А она вывернулась неожиданно для него, выскользнула из захвата рук Александра, усмехнувшись какой-то непривычно дерзкой, незнакомой, искушающей улыбкой. Обжигающими ладонями скользнула вниз по его телу, заставляя сокращаться все мышцы. Блин! Вроде пресс царапает ногтями, а у него яйца свело от нужды немедленно подмять под себя свою женщину. Ухватил за плечи, но Катя покачала головой, как-то дразняще прикусила свой язык, по ходу избавляя Александра уже и от брюк, расстегнув пояс, и от белья. Вообще без стеснения или заминок обхватила его потяжелевший, мигом налившийся член своими тонкими пальцами и, до того, как Санек успел бы возмутиться, справедливо опасаясь банально не выдержать, опустилась перед ним на колени, захватив влажную головку этими алыми губами, оставляя на нем след помады, как Санек и хотел… **я!

О**енительное зрелище!

Полуобнаженная Катерина, в складках этого черного шелка и кружев на бедрах, ее обнаженная грудь с возбуждено напряженными сосками, трущаяся о его ноги. Вьющиеся локоны, дразнящие его кожу. И этот офигенный влажный язык, красные губы, скользящие, облизывающие и засасывающие и так уже перевозбужденный член Александра…

Полный капец выдержке! Все!

— А-а-а! — не удержал низкого стона. Реальный кайф, елки-палки.— Катя, любимая, мы так не договаривались! — титаническим усилием, смехом попытался снять немного накал, чтобы тупо ей в рот не кончить, обломав обоим весь кайф. Саша ухватил малышку за плечи, заставив себя отстраниться и ее поднять разом. — Обожаю, когда ты так делаешь, любовь моя, просто в ауте. Но потом, окей, котена?! У меня громадные планы на ближайшие пару часов внезапно нарисовались. Не хочу…

Умолк почему-то, столкнувшись с ее растерянным и каким-то ошеломленным взглядом.

— Что?.. — не понял он.

Даже само настроение в комнате вдруг изменилось как-то, словно кто-то выключателем щелкнул. И дерзость ее куда-то как спорхнула, обнажив действительно удивленную девушку, будто потерявшую какие-то ориентиры и точки опоры.

А Ольшевский… Черт, он был достаточно настроен на Катерину, чтобы это уловить чисто интуитивно. Понял, что связано как-то и с тем, что в начале в любимой почувствовал, только спермотоксикоз, бухнувший в голову, обдумать не дал. Нахмурился, пытаясь сквозь чувственный дурман вполне понятной похоти и потребности понять, что же случилось?

— Что такое, котена? Что стряслось? — чуть убавил напор, испугавшись вдруг, что слишком сжал-таки ее тело. Больно? Уж очень Катя тонкой стала после всего, косточки чувствовались. Да и словно нежнее, острее, чувствительней…

А она так и смотрит на него, даже губы приоткрыла, помада размазана по щекам уже, платье на поясе болтается, волосы растрепаны. Пошло? Может и, есть, но как по нему — оф***тельно сексуально! Да и сам Санек практически голый, пах аж ломит, до того уже к делу перейти хочется, член пульсирует от эрекции. Но блин! Не так что-то! И точно чувствует, грызет же в груди. Разобраться нужно.

— Ты никогда не говорил еще, что любишь меня… — вдруг выдохнула Катя, рассматривая его с таким видом, словно у нее в мозгу вся картина мира перевернулась, а у него третий глаз вдруг вылез.

Вогнала его в ступор на пару мгновений, если по честняку.

В смысле? Не говорил? Точно?.. Он не помнил, мля!

Но если и так… Она что, реально этого не понимала, если сейчас в таком шоке? А как котена тогда себе его отношение и мысли представляла?

  И Санек уже даже открыл рот, чтобы как-то по-тупому совсем об этом ее спросить, когда вдруг вообще все в ином свете увидел. Бл-и-и-н! Это капец, какой просчет, понимал очень хорошо. И по-новому на ее депрессию в последние дни посмотрел, переоценивая. Тяжело выгрести, если не понимаешь и не уверен… Накрыло дико, как прозрел. Особенно из-за этого ее шока и явной потерянности.

Офигеть, какой момент, конечно, учитывая состояние обоих, и все же… Ольшевский обвел взглядом всю комнату: эти бокалы с вином, до которых так и не дошли еще, накрытый стол, свечи, сама Катя в этом обалденном виде… И его как по затылку шибануло догадкой другой, словно в мысли Кати заглянул.

Ну ведь не дурак. Да и Катю очень хорошо знает. Хотя, именно учитывая это, сейчас тоже понял, что лоханулся конкретно и протупил, упустив момент, который не мог не быть для нее важным.

Но сейчас, ок, не то важно. Напряженно замер, но тут же притянул ее к себе впритык. Прижал так, что обездвижил по факту. И вопрос сейчас уже и не о сексе, хоть между ними и дальше искрит, дышат оба тяжело, никуда желание не делось и в этом моменте.

— И что ты придумала уже, а, котена? Не поделишься? — скользнул рукой вверх по ее голой спине, заставив Катю вздрогнуть, намотал длинные волосы на свой кулак, чтоб не отворачивалась.

Натянул, заставив чуть запрокинуть голову.

— Только не говори, что решила удочки смотать и слинять…

Она вздрогнула всем телом, моргнула, прикрыв глаза и глянув на него сквозь ресницы.

— Ну ты… блин! Катя! — он даже рявкнул это, кажется. Но заело, черт!

Она снова вздрогнула в его руках. И Санек, послав все на х**… символично, ага, учитывая, что его стояк никуда не делся, и они тут терлись друг об друга голыми телами, притиснул Катерину, буквально вдавливая в себя. Обхватил ее лицо двумя руками, чтобы прямо на него смотрела, не прячась.

— Котена… — почти с угрозой… хоть и каждому ясно, что и пальцем ее никогда не сможет тронуть. Разве что с лаской.

— Я думала, что только мешаю тебе теперь, усложняю все. Да и… зачем нужна такая? Дефектная, не способная… — Катя даже попыталась из себя смешок выдавить, типа с иронией.

Но он-то ее боль чувствовал своим нутром. На двоих же все! И осознал, что не в том состоянии его котена была, чтобы в мозгах и мыслях Санька разбираться.

— Освободить хотела… — как-то неуверенно и с реальной виной в голосе, прошептала Катя, так и стреляя своими глазищами сквозь ресницы.

— Котена?! Какого хр**а, а?! — простонал Санек, понимая, что ему и смешно, и обидно в одно и то же время. Но так, не серьезно, просто… ну блин! — А как ты себе вообще представляла, что я к тебе отношусь, сердце мое?! Тупо, как к телу, что ли?! Грудь и зад?! Малышка моя! Ну неужели не видно, что я не то что тебя, я пол люблю, по которому ты босая вечно бегаешь! Каждую твою улыбку и гримасу… Да для меня уже дом — это ты, блин! Уйдешь из квартиры, окей, не вопрос, найдем другое место. Но от меня — ни фига, котена! Не выйдет. Я ж тебя найду и достану где угодно, любимая! — прижался в жарком и каком-то скряжистом поцелуе к ее приоткрытым губам, измазанным полустертой алой помадой. — Протупил, признаю. Лоханулся… Но даже не представлял, что ты не видишь, не понимаешь, как меня накрыло тобой! Реально ничего больше не нужно, малышка! Одна ты. И слышать не хочу больше, про «неспособную» и «дефектную», поняла?! — его вдруг цапануло какой-то злостью.

Не сердитой уже, не обиженной, а за нее переживающей. А еще… ок, может, он и не прав, и надо было бы сдать, пока говорили… Но они слишком давно откладывали секс, если честно. И вот в этот момент, даже этот весь цирк с ее умозаключениями не мог у него охоту отбить. Наоборот, показалось, что сейчас ее просто не сможет выпустить из рук. И горячей нуждой по нервам от того, как дышит тяжело и резко, как смотрит, от всего вида, ощущения обнаженной кожи… Хочет ее дико! И она его так же, знает, свою девочку чувствует прекрасно!

Не отпуская, чуть подтолкнул Катю вперед, двигаясь к тому самому роялю, до которого они, кстати, так еще с похабщиной и не добирались, сколько бы ни острили на этот счет.

— Вот чтоб больше таких мыслей вообще в голове и не появлялось, ясно, котена?! — резко развернул Катюшу, обхватив одной рукой за талию.

Задрал платье вверх. Ну блин, почти как в первый раз… Но стало пополам.

— Да-а-а! — Катя как-то задохнулась, словно воздух глотала с жадностью, а потом совсем низко, глубоко, по-грудному застонала, когда Саша на нее всем телом навалился, распластав по холодной крышке рояля.

У него на затылке мышцы свело, пробило до позвоночника этой ее дрожью возбуждения, что руками ощутил. Самого затрясло от потребности чисто по-мужски утвердиться в любимом теле! Накрыл собой, уже забравшись рукой ниже, раздвигая мягкие складки под бельем, дурея от того, что влажная, возбужденная, несмотря на весь этот греб***ый капец с их пониманием друг друга.

— Люблю тебя, Катерина, усекла? Вот даже можешь никогда не сомневаться, — хрипло выдохнул, понимая, что нет терпения. Не выдержит.

Ухватил ее бедро, приподнимая, и, помогая себе второй рукой, реально по-дикому ворвался в готовое и податливое для него тело. Замер, стараясь не напирать.

Перевели дыхание оба…

А пульс в голове грохочет, уши закладывает. Катя ладонями скользит по лаковой крышке, словно зацепить ногтями хочет, вцепиться, как в простынь привыкла… Но оно не выходит, не поддается дерево. Приподнимается на носочки, прогибая спину, чтобы своей охр**ительной попкой прижаться к нему крепче.

Наклонился еще ниже, накрыл ее пальцы своими, сжал даже с трепетом каким-то, не особо ему свойственным.

— Не отпущу! — поклялся. — Да надеюсь, что у тебя и мысли такой «светлой» больше никогда не появится — уходить, — добавил низким шепотом с иронией. — Меня от тебя освобождать не надо, Катя. Наоборот, больше хочу, чтоб вообще не отделима, без вариантов. Ты сама. Не важно, что там и как будет, родная, — не выдержал, начал резко двигаться, вбивая себя в ее плоть.

Просунул только руку между Катей и роялем, чтоб смягчить, чтоб не врезалось дерево в нежную кожу. А рояль каким-то гулким гудящим звуком отозвался на их безумие.

— Будут дети, не будут… Сделаем ЭКО или из приюта возьмем — мне без разницы, котена, главное, чтобы ты — рядом. С остальным справимся. Заруби это себе на носу… Или, блин, таки завтра затащу в салон и вот тут на руке набьем, — обхватил ее запястье, показывая выше старый шрам, чтоб наглядней. — Сразу, как кольца на свадьбу выбере-е-м… черт! — умолк, сам хватая воздух открытым ртом.

Сорвался, голос сипит, ритм бешенный; глухие, влажные звуки столкновения их тел в комнате эхом, от которого только жарче в груди, и красная пелена удовольствия перед глазами.

— Поняла?! — опять почти рявкнул, понимая, что вот-вот кончит.

— Да, любимый! — закричала Катя, вдруг задрожав, забившись под ним дрожью оргазма, укусила за ту самую руку, которой он ей это все смягчить пытался.

И его накрыло не по-детски от этого. Снесло башню, вот честно, но с таким кайфом, и даже смехом от облегчения, и телесного, и морального, что как вырубило на пару мгновений.