9

— Эй, привет! — он окликнул меня с балкона.

Худощавый парнишка в белой майке. Волосы выгорели на солнце, словно он всё лето провёл на улице. Кожу покрывал тёмный загар, а ещё всякие ссадины. Локоть разбит. На скуле синяк. Но это я рассмотрела потом. Сначала со своего балкона мне показалось, что это грязь.

— Привет, — ответила я.

— Тебя как зовут? — крикнул он.

Ветер уносил слова. Уличный шум, что без труда долетал до пятого этажа, тоже мешал.

— Юна, — ответила я.

— Как?

— Юна. Юнона, — сказала я громче.

Исполосованная очередной раз бабкиной скакалкой, я сидела в углу с книжкой. И отложила её, чтобы встать и подойти ближе к ограждению.

— Сейчас, — сказал пацан. Издалека он показался мне моложе, но что пятнадцать, что семнадцать, одиннадцатилетней девочке всё равно.

Он оглянулся. Загремел каким-то хламом (санки, банки с краской, старый велосипед — это то, что увидела я) и принёс из комнаты доску.

— Ты что собира… — опешила я, когда он положил её на перила и стал двигать к моему балкону — между ними было метра четыре, ну не меньше трёх с половиной.

Доска буквально повисла над пропастью.

Я обмерла, затаив дыхание, когда он бесстрашно на неё шагнул.

И оглянуться не успела, как оказался на моём балконе.

— Я Кирилл. Кирилл Варицкий, — представился он. — Можно просто Кир. Или Варя, — он белозубо улыбнулся.

— Юна. Юнона Тарханова.

— А я услышал Юнга. Ну, будешь Юнгой, — засмеялся он и уселся на мешок с землёй.

— Что читаешь? — показал на книжку.

— Я не читаю, — смутилась я. — Это… задачник, — я покрутила в руках книгу. — Так, по алгебре.

— Девятый класс? — он присвистнул. — Сколько ж тебе лет?

— Одиннадцать, — я густо покраснела. Щёки запылали. — Просто математику люблю.

— Ясно, — кивнул он. — А чего бледная такая? Болеешь?

— Нет, — если бы можно было смутиться сильнее, я бы смутилась. — Просто такая родилась.

— А это что? — выкрутил он мою руку. На тощем плече остались красные полосы.

— Да, так, — отмахнулась я. — От скакалки.

— Будь я на твоём месте, отобрал бы и исхлестал твою бабку этой же скакалкой.

— Да, ничего. Я заслужила, — поражённая тем, что он знает, выпалила я.

— Это чем же?

Тем, что родилась некрасивой, просилось на язык. Тем, что много ела (не наготовишься!). Что быстро росла (вещей не понакупаешь!).

— Разбила кружку, — ответила я.

Это была правда. Я нечаянно уронила кружку. И та разлетелась вдребезги.

Но могла бы и не ронять. Бабке просто нужен был повод.

Иногда (когда тепло) я сутками не выходила с балкона, потому что в мою комнату бабка врывалась беспрепятственно, а на балкон выходить боялась. И я соорудила себе там «гнездо».

— А ты? — спросила я. — Давно тут живёшь?

Я, конечно, знала, что недавно.

Бабка с каким-то особым удовольствием рассказывала матери на кухне, как сосед (бабка его не любила, вернее, она никого не любила, а соседа особенно, потому что рохля) обзавёлся «сынком».

История была простая. Когда-то он то ли любил, то ли просто встречался с женщиной, но у них не сложилось. Она вышла замуж не за него, родила сына, жила в деревне. Жила ни плохо, ни хорошо. Как говорили, честно, но бедно. А потом заболела и умерла. Муж к тому времени от неё сбежал (нашёл другую) и пацана к себе брать категорически отказался. А сосед забрал.

Как уж он узнал, кто ему сообщил, об этом история умалчивает, но он поехал в деревню и привёз Кирилла в свою, такую же как у нас, большую пятикомнатную квартиру.

С год ушло на оформление бумаг по усыновлению. Своих детей у соседа с женой не было, и возраст был ближе к пятидесяти, но им не отказали. Так сосед и обзавёлся «сыном».

И относились они к приёмному, подумала я, слушая бабку, получше, чем некоторые к родным.

— А ты? — усмехнулся Кир. — Давно тут живёшь?

— Давно, — ответила я.

И мы оба засмеялись.