ГЛАВА 22

На этот раз я ясно помнила момент засыпания, и потому сразу поняла, что оказалась в той кошмарной реальности, от которой вот-вот должна была избавиться. Стояла ночь, повсюду лежал глубокий снег, над головой выл ветер. Мужчина в темной одежде вел меня за руку через лес. Мне было холодно, но не страшно, ведь я его знала и чувствовала даже во сне, что он не причинит мне вреда. В безлунии зимней ночи деревья казались странными и сюрреалистичными, как нахмурившиеся великаны из жутковатых скандинавских сказок, которые я так любила в детстве.

Мы двигались все дальше в чащу, пока, наконец, не остановились на пригорке, с которого была видна деревня. Я с удивлением поняла, что это та деревня, где живет Трайн. Мужчина в темной одежде двинулся вниз, не отпуская моей руки. Мы с ним дошли почти до деревенской окраины, когда навстречу нам высыпали огромной серой стаей волки.

Животные отнюдь не были настроены миролюбиво. Я видела оскаленные пасти, белые клыки, влажные розовые языки, с которых на нетронутый снег стекала вязкая слюна. Стая узким потоком лилась по деревенской улице, в конце которой и находились мы.

Мой спутник без единого слова остановился. Я сжала его руку, и он обернулся, но в этом сне я не видела его лица и могла только догадываться о том, кто он такой.

— Мне страшно, — сказала я тихо.

— Они не чувствуют запаха твоей крови, — сказал мужчина голосом Фея, ангела, спасшего мне жизнь. — Они не знают, кто ты.

— А кто я? — спросила я мужчину.

Он вдруг развернулся ко мне лицом, резко выдергивая руку из моей хватки. В воздухе, пронзительно взвизгнув, просвистела стрела. Она вонзилась мужчине в грудь, когда он прыгнул вперед, чтобы заслонить меня от неминуемой смерти. Я увидела, как кончик стрелы, пронзив его насквозь, вышел наружу с другой стороны и уставился на меня.

Я отступила на шаг, прижимая руку к груди, когда мужчина без единого звука упал на землю у моих ног.

Я вскрикнула, когда волки, завыв, ринулись вперед.

Я хотела бежать, но мужчина схватил меня за край плаща движением, стоящим ему немалых усилий. Лицо его было искажено болью и смертью, но глаза сияли синим пламенем, разгоняющим мрак вокруг. На этот раз я узнала его, и это был Фей. Его светлые волосы теребил ветер, с губ сорвалось последнее дыхание. Я наклонилась ниже, чтобы услышать, что он скажет.

— Не позволяй никому узнать цвет своей крови, — сказал он. — Не позволяй.

Разжав руку, Фей упал на снег. Рот его искривила улыбка, когда он услышал волчий рык. Синие глаза сверкнули в последний раз нестерпимым сиянием и потухли.

— Беги, Стилгмар.

Я отпрыгнула в сторону, когда вожак, щелкнув зубами, бросился на нас. Я понеслась прочь, то и дело оглядываясь, с сердцем, колотящимся от страха и быстрого бега. Но волкам не была нужна моя жизнь. Они окружили плотной стаей лежащего на земле синеглазого мужчины и готовились пировать.

Я проснулась, все еще слыша его веселый смех.

Стояло утро, солнце заливало пустую комнату. Я знала, что Онел-ада собиралась с утра на озеро — постирать одежду, и поэтому не удивилась, а даже обрадовалась ее отсутствию. Кто знает, чем мог бы закончиться этот сон. Кто знает, чем могла бы обернуться для меня в реальности эта встреча с волками.

Сердце колотилось в груди, как бешеное, в горле пересохло. Я поднялась и заставила себя добрести до ведра с холодной водой, стоящего в передней. Выпив немного, умылась и провела руками по волосам. Что значил этот очередной кошмар? Кто этот мужчина в темном, и почему он пытался предупредить меня? Это тоже часть воспоминаний? Это тоже не просто сон, а послание, написанное погребенной во тьме частью меня, частью, которая сегодня или завтра вырвется на свободу?

Наложив себе каши из горшка, я принялась за завтрак. Ложиться спать не было смысла — я чувствовала себя совершенно бодрой, несмотря на кошмар. Тем более, все это скоро кончится. Тем более, что я скоро вспомню все до мелочей.

По спине пробежали мурашки, когда я подумала о том, что завтра эти кошмары и эти обрывки воспоминаний станут не просто снами. Он станут моим прошлым, частью моей жизни, частью моей судьбы. Готова ли я принять это? Готова ли я принять себя, как человека, родившегося не на Земле, а в местах, о которых я могла бы никогда в жизни и не услышать, если бы не лыжная база, Школа Протеже, миламирский турнир, окончившийся моей смертью — второй моей смертью в обитаемых мирах?

Пока матери не было, я решила навести в доме порядок. Убрала постель, завела музыкальный ящик, натаскала воды из колодца, поставила вариться куриный бульон, чтобы к обеду сделать наваристый суп. Подметая пол, я даже напевала, и только поймав себя на том, что пою земную песню, осеклась.

Скрипнула дверь. Решив, что это Онел-ада, я нацепила на себя подобие улыбки и обернулась, но это оказалась не она. Мальчика лет десяти, стоящего на пороге, я не знала, но он, похоже, очень хорошо знал меня. Его озорное, раскрасневшееся от мороза лицо озарила легкая улыбка, он вошел внутрь и приветливо махнул мне рукой.

— Одн-на, привет! А где тетя Онел-ада?

— Ушла к озеру, — сказала я, отбрасывая с запотевшего лица волосы. — Привет.

— Мама послала за тобой, — сказал мальчик. — Ты сможешь пойти или придешь попозже, когда тетя Онел-ада вернется?

— Мама? — переспросила я.

Мальчик улыбнулся еще шире.

— Да! Она сегодня совсем хорошо себя чувствует, и очень хочет видеть тебя. Мы все по тебе скучали.

В мозгу ничего не мелькнуло: ни имени, ни смутных образов, ни мыслей. Я смотрела на мальчика и совершенно определенно понимала, что вижу его впервые.

— Я приду, — пробормотала я, понимая, что он ждет от меня ответа. — Передай маме, я приду, как только придет… тетя Онел-ада.

— А можно я побуду с тобой? — спросил он. — У нас все готовятся к приезду Терна, и в доме скучно.

Я вспыхнула при упоминании этого имени, и тут же все поняла. Терн. Мама, которой лучше. Ну, конечно. Речь идет о жене Клифа и о матери Терна — о женщине, которая одним своим словом сняла с меня все обвинения.

— Конечно, — сказала я. — Заходи.

Пока мальчик раздевался и скидывал валенки, я поставила на печь чайник и выкопала из дальнего угла шкафа вазочку с печеньем. Кажется, мой гость уже бывал здесь. Он забрался на стул и стал разглядывать меня своими блестящими глазами. Я закончила подметать, вытерла пыль со шкафов и уселась напротив. Похоже, мальчик чувствовал себя здесь как дома. Он уже опустошил половину вазы с печеньями и теперь, налив нам обоим воды с приправами, с удовольствием принялся за вторую половину.

— Отец сказал, Терн приедет вечером. Мама сегодня плакала весь день, да еще и Ар-ка заявилась, — мальчик скорчил гримасу. — Все упрашивала маму прийти к ней в гости. Не люблю ее. У нее нос картошкой.

Я фыркнула, наливая нам воды с приправами. Ар-ка, значит. Заявилась. Сразу же, как узнала, что приедет ее ненаглядный Терн — и мне тут не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, чем вызвано такое внимание. Наверняка все дело в том, что я вернулась в деревню, да еще и в белых одеждах невинной жертвы. Я сказала себе, что это меня совершенно не волнует.

— Я ждал, что ты придешь к нам вчера, — продолжал мальчик. — Маме, правда, вчера было не очень хорошо. Но Ли-ра ее вылечит, это уж как пить дать.

Хлопнула дверь, и в облаках пара появилась Онел-ада с тазиком свежевыстиранного белья в руках. Она увидела кипящий на огне бульон, оценила чистый пол и отсутствие пыли и перевела взгляд на меня.

— Ты уже встала, — начала она, но тут увидела одежду и обувь, стоящие у порога, и замолчала.

— Фелик, — сказала она. — Ты чего это с утра пораньше? Разве маме не нужна твоя помощь по дому?

— Здрасте, тетя Онел-ада, — бодро произнес мальчик. — Я пришел за Одн-ной. Мама хотела с ней повидаться. Одн-на у нас раньше часто бывала, и мы уже скучаем без нее.

— А может, она и не хочет к вам приходить, — заворчала моя мать, снимая с вешалки веревку с прищепками. — Может, ей уже надоел один болтливый озорной мальчишка, который сидит сейчас на стуле и доедает печенье, а оно, между прочим, было заготовлено не про его честь.

Говорила она совершенно серьезно, но Фелик прыснул, подавился печеньем, и мне срочно пришлось оказывать ему первую помощь. Когда мальчик, наконец, откашлялся, он подмигнул мне и, засунув, последнее печенье в рот, поднялся.

— Ну, знаете, раз мне тут не рады, я, пожалуй, пойду. Одн-на, идем. Ты добрая, я тебя забираю с собой.

— Не отдам, — сказала моя мать. — Это моя дочка, так что не отдам.

Глаза ее смеялись, а на мои вдруг навернулись непрошеные слезы. Я уже и забыла, когда в последний раз со мной и обо мне говорили вот так — по-доброму, без насмешек. Как дома.

— Ну, иди, — сказала Онел-ада, кивая мне. — Давайте пообедаем — и иди. Только надолго не задерживайся. Сегодня нам надо будет наколоть дров для печи, и после обеда мне будет нужна твоя помощь.

Я накрошила в бульон картошки, забросила горстку злака, похожего на рис, и вскоре вкусный суп был готов. Набитый печеньем живот Фелика, как оказалось, обладает способностью растягиваться до бесконечности. Он съел миску супа и обглодал птичье крылышко со здоровым аппетитом голодного человека. Я только удивлялась.

Наконец, мы выбрались из-за стола. Зимнее солнце уже клонилось к закату, а я еще собиралась помочь Онел-аде с дровами. Нужно было поторопиться.

Да, несмотря на слова Ли-ры о том, что мне нужно поменьше говорить и видеться с другими людьми, я все же решила пойти в дом Фелика и встретиться с его матерью. Терн был здесь вовсе ни при чем, хотя ехидный внутренний голос все же не преминул отвесить по этому поводу пару весьма циничных замечаний. Но я честно шла не из-за Терна. Я шла, потому что хотела заглянуть в глаза женщине, которая заставила меня сделать то, что все вокруг сочли предательством. Я просто хотела понять.

В неизменном облаке пара мы ввалились в переднюю большого двухэтажного дома.

— Мама! — крикнул Фелик, стаскивая с ног валенки. — Мама, я привел Одн-ну! Я молодец? Скажите мне: я — молодец?

— Молодец, молодец! — донесся откуда-то издалека смеющийся голос, и вскоре из комнаты, стуча палкой для ходьбы, нам навстречу вышла женщина.

Ее волосы были заплетены в косы, спускающиеся почти до пят. Тонкая фигурка казалась хрупкой, как у девочки-подростка. Большие светлые глаза, окруженные фиолетовыми кругами, казались огромными на узком некрасивом лице. Увидев меня, женщина застыла на месте. На ее лице медленно расцвела улыбка, но была она наполнена такой болью, что мне казалось, сейчас она не выдержит и зарыдает.

— Одн-на, — сказала женщина. — Одн-на, это и в самом деле ты. Подойди же ко мне, дай я тебя обниму.

Я сняла обувь, стянула с головы шапку, которую тут же утащил на вешалку проворный Фелик. Расстегивая на ходу пуговицы пальто, я подошла к женщине и протянула руки для объятья.

Она осторожно обняла меня и почти сразу же высвободилась — по-видимому, ей все еще было больно.

— Прости меня. Я не могла сказать им всю правду, а потом было уже поздно. Прости.

Я видела, что ей тяжело стоять, но не знала, что делать. Не знала, что сказать. Я молчала и смотрела на мать Терна, не в силах оторвать от нее взгляда. Я не узнала ее, но я узнала этот голос. Я узнала голос, ведь я уже слышала его и помнила это слегка дребезжащее «р», звучащее как фальшивая нота в гамме расстроенного пианино.

Может быть, передо мной стояла здесь и сейчас мать Терна, но эту женщину я знала под другим именем и в другом месте.

Мы расстались с ней совсем недавно в Миламире, где она называла меня Донной, а себя — Патроном Камнри.