ГЛАВА 26

Круг пятый

Я буквально заставила себя преодолеть последние несколько шагов до сторожки и остановилась, переводя дыхание. Вот он, этот домик. Отец Терна построил его еще во времена своей молодости, после того, как однажды, возвращаясь с охоты, едва не замерз в лесу на подходе к деревне. В деревянном домике было все: печка, старая кровать с железной сеткой, консервы в шкафу, посуда. Можно было приготовить еду, вскипятить воду и передохнуть, слушая, как за окнами завывает морозный ночной ветер.

Ар-ка редко бывала здесь, а мне это место нравилось. Отсюда было рукой подать что до озера, что до реки, и иногда мы с матерью останавливались здесь в ночь, когда приходила минога. Набив животы едой и подбросив в печку дров, мы усаживались за столом и болтали о том о сем, чувствуя себя вдалеке от всех забот и хлопот.

Мне оставалась всего пара шагов до двери, когда я остановилась, скованная внезапной робостью.

Зачем он позвал меня сюда? Что это за разговор? Зачем я пришла сюда? Разве я не дала матери слово?

При мысли о маме сердце защемило. Вчера я добралась до дома как в полусне. Мама попыталась вовлечь меня в разговор, но я пробормотала что-то сквозь зубы и ушла в комнату. Включив музыкальный ящик, я снова и снова слушала песню о невозвращении, заставляя себя отвлечься от мыслей. Мне хотелось все ей высказать. Хотелось подскочить к ней и дать пощечину.

Как она может? Еще и десятка больших лунокругов не прошло после смерти отца. Я вспомнила его доброе лицо и улыбку и заскрипела зубами. Я не могла сейчас расспросить ее. Обязательно сорвалась бы и наговорила бы лишнего. Но молчание жгло меня раскаленным железом, и сегодня все стало только хуже.

Я услышала шаги позади и обернулась. Это был Терн. Он не улыбнулся, увидев меня, хотя глаза его смотрели прямо в мои. Я словно приросла к месту под его взглядом. Руки задрожали так сильно, что пришлось сжать их в кулаки, чтобы скрыть эту дрожь.

— Привет, Одн-на.

Облачка пара вырвались из его рта при этих словах.

— Привет, — сказала я.

— Войдем? — мотнул он головой в сторону сторожки.

Я кивнула. Мы подошли к двери, и Терн, неожиданно заступив мне дорогу, открыл дверь и вошел внутрь первым. В полутемном помещении отчетливо раздался его голос:

— Стой у порога, я не хочу, чтобы ты споткнулась.

Он зажег стоящий на столе походный фонарь, покрутил фитиль, регулируя мощность. Переступив порог, я закрыла за собой дверь и послушно замерла на месте. Терн взял фонарь со стола и опустил к полу, чтобы я увидела, что стало причиной его предостережения.

Я не сдержала вздоха.

На полу ровными рядами лежали те самые шашки, о которых говорил на деревенском собрании Ли-бела. К некоторым из них уже были привязаны длинные фитили, некоторые еще лежали неподготовленными, но выглядели они внушительно. Настолько внушительно, что меня передернуло, когда я представила себе, как побежит по фитилю огонь, как ударит он в этот начиненный огненным порошком шар, и как взлетит к небу, чтобы затем рухнуть на землю, вся армия джорнаков.

— Мы решили переносить их сюда по мере готовности, — сказал Терн, заметив мой пристальный взгляд. — Это все же правильнее, чем тащить всю кучу разом.

— Да, — сказала я и замолчала, все так же стоя у порога. Что еще сказать, я не знала.

— Я хотел поцеловать тебя с той минуты, как увидел, — сказал он, не отводя от меня взгляда.

Я почувствовала, как загораются жарким румянцем мои щеки. В моих мыслях Терн извинялся и называл происходящее ошибкой, а потом мы забывали об этом навсегда. Я услышала свой фальшивый смех и тут же заставила себя замолчать.

— Прости. Я… я не понимаю.

— Ты все понимаешь, — сказал он, медленно приблизившись. Свет фонаря падал на мое лицо, лицо же Терна оставалось в тени, и я не могла видеть его выражения. Но я слышала голос. И в голосе было все, о чем я не могла заставить себя подумать. Все то, чего я так боялась. — Я все это время был с тобой, Одн-на. Мне нужна ты, а не она.

Я вытянула вперед руку, упершись ею в его грудь. Мысли замутились.

— Погоди. Нет. Хватит. Если тебе так нужна я, то почему сейчас? Почему теперь, когда назначена дата свадьбы? Ты же никогда, ни разу ни словом, ни взглядом не сказал мне…

Я замолчала.

— Тогда я мог с этим справиться, — сказал он. — Теперь не могу.

Я не выдержала и топнула ногой.

— Глупости! Терн, ты женишься на ней! Ты все это время встречался с ней! Обнимал ее, держал за руку ее, говорил о свадьбе и детях с ней!

— Ты же понимаешь, что значит для меня слово, данное моим отцом, — сказал он холодно. — Я обнимал ее, я провожал ее до дома, и я женюсь на ней. Но ты должна знать, что все это время я думал только о тебе. Я ни к чему тебя не принуждаю. Но я хотел, чтобы ты знала.

Он помолчал, глядя на меня. Я то краснела, то бледнела от его слов, но не могла найти в себе силы прервать эту речь. Не могла… и не хотела. Я слышала его слова и думала о том, что такого не может быть, что это все глупая сказка, выдумка, которыми так часто потчевала меня в детстве Ли-ра, но упрямое сердце шептало: «Все так и есть, ты это знала, ты ведь тоже о нем думала, вспомни, дурочка, вспомни тот вечер, когда он чуть не умер, вспомни…»

— Ты ни в коей мере не обязана мне отвечать. Хоть чем-то, — сказал он, наконец. — Сколько, ты думаешь, здесь шашек, Одн-на?

Я удивилась такой резкой перемене темы, пробежала глазами по круглым поверхностям, сказала, пожав плечами:

— Дюжина, может, больше.

Он кивнул. Подойдя к одной из сфер, к которой же был примотан длинный шнур, Терн опустился перед ней на корточки и вытянул его во всю длину.

— Мы пробурим тридцать две скважины. Заложив туда взрывчатку, выведем из прорубей шнуры так, чтобы их концы вышли наружу. Концы будут прикреплены в связки по восемь штук и привязаны к длинным веревкам. Когда джорнаки доберутся до ловушек, кто-то должен будет дернуть за веревку и вызвать взрыв.

Я с сомнением посмотрела на металлический шар перед ним. Тридцать две таких штуки смогут остановить нападение тысячной армии?

— Мы заложим шашки по периметру, так, чтобы при взрыве сломался лед. Джорнаки тащат с собой дубины, железные пальцы, оружие, которое они украли в других деревнях. Их будет много, и они будут идти толпой. Тех, кто будет заманивать их на лед, будет мало, и они будут налегке. Вы сможете убежать, когда лед начнет трескаться.

Я вздернула бровь.

— Мы?

— Нам нужны будут добровольцы, чтобы дернуть за веревки. Один из них будет стоять как раз за спиной джорнаков, когда они пойдут к озеру. Его задача — остаться незамеченным, пока армия будет проходить мимо, и дернуть веревку в тот момент, когда они окажутся в нужном месте.

— Есть какие-то другие планы? — спросила я.

Он кивнул.

— Частично мы надеемся на капканы, мы заложили сотню, они выведут часть из строя. Мой отец и Ли-бела мастерят какую-то пушку, но она — наша последняя надежда, и я не уверен, что на нее стоит полагаться. Пушку хотят поставить у деревни, так, чтобы дать хотя бы залп, если джорнаки все-таки прорвутся.

Я вздрогнула, представив себе эту картину. Море оскаленных желтозубых ртов, всклокоченные бороды, палки, вилы и железные пальцы на длинных цепях, несущие смерть. Сто капканов. Тридцать две шашки. Двести человек, включая детей против тысячной орды дикарей, пожирающей все на своем пути.

— В деревне останутся только женщины. Мужчины пойдут в запретный лес, мы попробуем задержать их там и сбить с пути таким образом, чтобы они повернули к озеру именно в то месте, где это нам нужно.

— Озеро большое, — сказала я.

— И берега его обрывистые, и нет к ним поступа ни человеческой ноге, ни зверя лесного, ибо озеро это…

— Есть зеркало Инфи, — закончили мы в один голос слова из легенды, которую в детстве рассказывала нам Ли-ра.

— Я помню эту историю, — сказал Терн, поднимаясь с чуть заметной улыбкой на устах. — Ли-ра рассказала мне ее раз сто, пока я болел.

— Ты тогда здорово болел, — согласилась я. — Всех нас перепугал до полусмерти. Ли-ра не отходила от тебя дюжину ночей.

— И твоя мама тоже, — откликнулся он. — Ты не против, если я зажгу огонь? Холодновато.

Пока Терн возился с дровами, я вспомнила то время, о котором мы так неожиданно заговорили.

Это был, кажется, конец первого летнего большого лунокруга. Уже шли дожди, уже клонилась к земле чахлая травка, не успевшая набрать ни сил, ни зелени за столь короткое время. Я помнила, что Терн тогда ушел с отцом на охоту, а вернулся у него на руках, без кровинки на лице. Кабан, которого он посчитал мертвым, извернулся и ударил его в живот своими клыками. Пана едва не сошла с ума от испуга. Доктор сказал, что помочь ничем уже нельзя, слишком много крови вытекло внутрь, и Терн умрет в течение ближайшей пары дней.

И тогда в дело вмешалась Ли-ра. Я помню ее тихий успокаивающий голос, помню прикосновение ее рук — я сидела зареванная у постели Терна, когда она пришла к нему домой. С величайшими предосторожностями Терна перенесли к ней. Я не отходила от него ни на шаг. Ар-ка рыдала так, что у нее перехватывало дыхание, и после долгих уговоров все же решилась отправиться домой и прийти назавтра. Я осталась с Терном и Ли-рой, которая без разговоров приступила к лечению. Она поставила на огонь свой котелок и закинула туда один за одним несколько пучков разных трав.

— Это уймет боль и успокоит кровь, — сказала она мне. — Я не могу узнать, что с ним, если он не даст мне себя осмотреть. Мне нужно успокоить его.

Я, вытирая слезы, подошла к постели Ли-ры, которую теперь занимал Терн. Дочку Ли-ра отправила под присмотр Паны — я помню, что она очень боялась мужчин, как будто бы знала, что примет смерть от мужской руки.

Терн лежал на кровати, его волосы прилипли ко лбу, взгляд был направлен в никуда. Я протянула руку и дотронулась до его руки, и он вдруг выгнулся и закричал тонким криком попавшего в капкан зверька.

Я отскочила, подбежала Ли-ра. Выпроводив меня из комнаты, она сказала, что пора бы и мне тоже идти домой.

— Но он же кричит, ему больно, — сказала я, а сердце в груди сжималось и болело. — Ли-ра, ну сделай что-нибудь, сделай!

— Сделаю, — сказала она. — Я тебе обещаю.

Она на самом деле сделала, и через несколько дней Терн пошел на поправку. Уже на следующий день после ранения он выглядел намного лучше, жар прошел, исчезла бледность, наполнились кровью искусанные губы. Я сидела рядом с Ар-кой, не выпускающей его руки из своей и думала о том, что Ли-ра сотворила чудо. Настоящее чудо.

Я вспомнила эту историю и улыбнулась. Да, тогда мы все здорово всполошились. Моя мама постоянно заходила к Ли-ре, я же вообще оттуда и не вылезала.

При мысли о матери моя улыбка увяла. Может, тогда и начался ее роман с мужем подруги? Может, пока Ли-ра не спала ночей, ухаживая за Терном, ее муж и моя мать пригляделись друг к другу?

— Что с тобой? — спросил Терн, захлопывая дверцу печи, в которой теперь весело плескался огонь и поворачиваясь ко мне. — На тебе лица нет.

Я покачала головой, но он подошел поближе и вгляделся в мои глаза.

— Все нормально, — но голос дрогнул, выдавая ложь.

Мягко приподняв мой подбородок, он заставил меня посмотреть в его глаза. В них читалось лишь безграничное участие и та искренность, которую я привыкла видеть там всегда. И я сдалась. Я рассказала ему о слухах, которыми девушки в баре привели меня в состояние ужаса. Я рассказала ему о том, что теперь и сама начинаю вспоминать — или кажется, что начинаю. Жесты, встречи в отсутствие Ли-ры, интонации матери, когда она говорила обо всем, что касалось Ли-ры и ее семьи.

— Послушай меня, — он отстранил меня от себя и легонько встряхнул, заставляя успокоиться. — Доказательств нет. Обо мне и тебе тоже судачили, да еще как, поверь. Мы с тобой часто ходили на рыбалку вдвоем — не чаще, чем с Аркой, но ходили, — иногда возвращались затемно. Ты не знаешь, но мать говорила мне, что в баре обсуждали меня и мою вторую невесту. Именно потому я перестал звать тебя с собой в последнее время и так холодно попрощался перед отъездом. Я не хотел, чтобы тебя ранили эти слухи. Их не будет и теперь, слышишь?

Я смотрела на него, не отрываясь.

— Я узнаю все, что могу, насчет твоей матери и мужа Ли-ры. Если Лам-ке и еще бестолковые подружки очерняют ее, я выведу их на чистую воду.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не благодари за то, чего я не сделал. — По его взгляду я видела, что он хочет сказать — и сделать! — то, о чем мы оба пожалеем, но Терн удержался. — Я принес сыр, хлеб. Ты ужинала?

— Нет, — сказала я, — но мне вряд ли сейчас полезет…

Он отмахнулся от меня и перенес фонарь на стол у окна.

— Я позвал тебя сюда не только затем, чтобы сказать тебе о своей любви, Одн-на, — сказал, когда мы приступили к ужину, состоящему из пары вареных яиц и хлеба с сыром. — Я хотел попросить тебя об одолжении.

— Говори, — сказала я.

— Моя мать организует обучение женщин, которые останутся в деревне, на всякий случай. Я хочу, чтобы ты тоже завтра пришла. Ты ведь остаешься, так?

— Хорошо, — сказала я. — Да, я остаюсь. Мы все остаемся.

***

Круг шестой

Ар-ка пришла ко мне накануне дня рождения Клифа. На ней были черные одежды, на голове — черный платок, и моя мать перепугалась, увидев ее в таком наряде.

— Инфи великий, Ар-ка, милая моя, что случилось, кто-то умер?

Ар-ка переступила порог и хлопнула дверью так, что задрожали стекла. Глаза ее были красны от слез и метали молнии. Мне захотелось забиться в угол, закрыть глаза и не видеть ее опухшего от рыданий лица, заткнуть уши и не слышать ее звенящего от боли голоса.

— Умер? Скорее, умерла! — выкрикнула она.

Подойдя ко мне — я сидела на стуле за шитьем, латала перчатки — она с грохотом опустилась на стул напротив, пододвинула его к столу и, подперев голову руками, вперила в меня взгляд.

— Что случилось? — спросила моя мама. — Ар-ка, почему ты себя так ведешь?

Я подняла голову и посмотрела на свою подругу. Причина у такого поведения была только одна, и я ее точно знала.

Вчера я и Терн снова встретились в том охотничьем домике. Он сказал, что слухи о моей матери — неправда, и что он не может держаться от меня на расстоянии, зная, что мы оба можем умереть вот уже через дюжину дней. Со времени нашего первого свидания прошел почти целый малый лунокруг — двадцать шесть дней, каждый из которых терзал мне сердце и ломал душу. Я держала слово, данное матери, Терн держал слово, данное его отцом отцу Ар-ки. С тех пор мы виделись всего однажды — через два дня, когда я вызвалась быть добровольцем, Терн нагнал меня у озера и сказал, что гордится мной. Он поцеловал меня так, что земля ушла из-под ног, но я все-таки нашла в себе силы его отстранить и попросить…

Нет, не извинений. Милосердия.

— Нам лучше вообще не видеться, Терн, чем видеться так. Это нечестно по отношению к Ар-ке.

— Я знаю, — сказал он, снова прижимая меня к себе и пытаясь поцеловать, но я отстранилась и не позволила, и поцелуй пришелся куда-то в щеку. — Я все знаю.

— Я не смогу изображать хладнокровие, если ты будешь меня целовать. Я не смогу смотреть на Ар-ку в день свадьбы и не думать о том, что на ее месте хотела бы быть я, я не…

— Я знаю, — снова сказал он. И вдруг решительно: — Я поговорю с матерью.

— Нет! — я схватила его за руку, словно он уже готов был вот-вот вырваться и побежать. — Прошу тебя! Прошу тебя, Терн, я не смогу, я не сумею!

И он сдался.

Я ушла навстречу ветру, и с тех пор виделась с ним мельком, обмениваясь при встрече дружескими приветствиями, но даже разговора старалась не заводить, ибо понимала — будет только хуже.

Мать заметила, что я стала меньше есть и меньше спать. По вечерам, когда девушки, закончив работу, забредали в бар обменяться сплетнями и пропустить по кружке пива вместе с местным парнями, я возвращалась домой, садилась у окна и смотрела на закат.

Откуда-то оттуда должны были прийти джорнаки. Я представляла себе людскую волну, катящуюся по равнине, слышала в мыслях их шипящий говор, грубый смех, кашель, чувствовала, как щекочет ноздри запах давно немытых тел и старой крови. Я пыталась думать о них, чтобы бородатые лица заслонили то и дело встающее передо мной лицо Терна и его губы, произносящие слова любви.

«Я обнимал ее, я провожал ее до дома, и я женюсь на ней. Но ты должна знать, что все это время я думал только о тебе».

И я тоже думала о нем. Сердце мое умирало день за днем, отсчитывая время до их свадьбы. Я не верила себе, не верила, что смогу жить дальше, что смогу каждый день улыбаться и смотреть в глаза подруге, которую предала, улыбаться ее мужу, которого люблю.

Я призналась себе, что любила Терна. У меня не было выбора. Я закрыла глаза и сказала себе, что придется жить с этой любовью до самого конца. Не веря, не надеясь.

А потом он снова передал мне письмо через маленького Фелика.

«Одн-на, я узнал правду. Давай встретимся сегодня, там же. Т.»

Эта встреча стала началом конца.

Терн встретил меня у сторожки. Глаза его были черны, волосы растрепаны, на лице написана тревога. Он быстро подал мне руку и завел в сторожку, где ровными рядами лежали уже тридцать шашек.

— Твоя мать и муж Ли-ры не встречаются, — сказал он. — Лам-ке пускает сплетни, как обычно, но с завтрашнего дня уже не будет.

— Откуда ты знаешь?

Он помолчал.

— Твоя мать встречается с другим мужчиной, с Ли-белой.

— С Ли-белой? — удивилась я. — Но он же…

— Да, он младше нее и у него дети — твои ровесники, но он хотя бы не женат, — сказал Терн, и я вспыхнула от тона его слов. — Завтра я скажу Ар-ке, что не женюсь на ней.

— Что? Почему? — я задохнулась от нахлынувших чувств. — Терн, мы же решили…

— Ты можешь умереть, — сказал он, и я замолчала. — Ты можешь умереть, и я никогда не буду иметь возможности коснуться твоего лица, твоих губ, обнять тебя.

Я закрыла лицо руками и отошла к стене. Ар-ка тоже может умереть. Стать женой Терна и умереть, оставив его вдовцом…

В следующую секунду я готова была провалиться сквозь землю от стыда за собственные мысли, но они уже вошли в мое сердце, вонзились в него острым кинжалом и заставили его кровоточить.

— Я тоже могу погибнуть, — сказал он. — Но я рожден не здесь, и я просто перейду, а вот ты…

Я отняла руки от лица и посмотрела на него. Я впервые слышала от Терна что-то в этом роде. Я думала, что все жители моей деревни — истиннорожденные, кроме Паны, которая пришла из какого-то другого мира, но чтобы Терн оказался чужаком?

— Откуда ты?

— Мать родила меня в мире 16-14-ОЗ… — И он назвал еще целую кучу цифр. Я даже примерно не представляла себе, где это. Даже название звезды прозвучало для меня незнакомо, а ведь Ли-ра поведала мне тайны многих звезд. — Пана — моя мать в еще одном мире, но по-настоящему родила меня женщина, которую я увижу только после своей смерти. Тот мир находится на другой оси времени. Если я уйду сегодня и вернусь завтра, здесь пройдет сотня звездокругов.

— Поэтому ты и не перейдешь, когда придут джорнаки, — сказала я.

Он кивнул.

— Поэтому. И еще из-за тебя. — Терн приблизился и взял мои руки в свои. — Я люблю тебя. Я живу только рядом с тобой. Я не могу без тебя. Я так долго ходил по мирам, чтобы не думать о тебе. Но если ты умрешь, я здесь не останусь. Я перейду, и мне плевать, что станет с Аркой и остальными.

— А если нет, — сказала я.

— Идем со мной.

Мы вышли в прохладную ночную тьму, держась за руки. Видеть нас был некому, да и кто будет вглядываться в это время в лесную глушь? Спустившись по крутому склону к той части озера, которая должна была стать местом гибели для армии джорнаков, мы ступили на ледяную гладь и остановились. Веревок не было видно — их укрыли снегом. Тонкие серебристые нити не должны были вытащить заряд из проруби, им достаточно было просто порваться. Подвешенный заряд ударялся об лед и происходил взрыв. Ребята уже опробовали взрывчатку в той части озера, к которой невозможно было подступить с берега. Выбурив скважину и подвесив шашку, он забрались на обрыв и дернули за веревку. От взрыва в небо поднялся столб дыма. Во льду появилась дыра, в которую тут же потекла вода. Осколком одному из храбрецов едва не выбило глаз.

Испытание сочли успешным.

Терн повернулся ко мне и посмотрел мне в глаза.

— Ты находишься сбоку, — сказал он. — Ты находишься сбоку или сзади, готовая дернуть за веревку, как только джорнаки сделают первые пять десятков шагов по краю озера.

Мы одновременно посмотрели вперед, туда, где ровными рядами огоньком мерцали деревенские окна. Джорнаки пойдут здесь. В лесу их встретят капканы и выстрелы из укрытий. Оборотни будут выскакивать из-за деревьев и хватать джорнаков по одному, волчицы будут грызть им ноги, волчата будут носиться вокруг и оглушительно выть. Им останется единственный путь, и, пометавшись по берегу, они ринутся к озеру, на котором их будет ждать группка подростков, ощетинившаяся охотничьими ружьями. Подростков будет мало, и джорнаки побегут вперед, уверенные в том, что расправиться с врагом не составит труда. Мы будем прятаться за деревьями и ждать. Мы будем ждать момента, чтобы выскочить на лед под самым носом у джорнаков и погасить свет их жизни, зажженный Инфи.

— Посмотри на лед, — сказал Терн. — Вспомни тот взрыв, что ты видела. Это верная смерть, Одн-на, если ты еще не поняла. Вы будете слишком близко. Вы уйдете на дно вместе с ним и во имя спасения всей деревни. Будет чудом, если кто-то из вас спасется.

Я задрожала.

— Я расскажу Ар-ке.

И теперь она сидела передо мной в одеждах, окрашенных черной краской и смотрела на меня, не отводя взгляда.

— Что ты мне можешь сказать, Одн-на?

— Ничего, — сказала я.

— Терн не возьмет тебя в жены. Даже если не возьмет меня. Он тебя любит? Возможно. Но он все равно не возьмет тебя в жены.

— Одн-на, — растерянно сказала моя мама.

Ар-ка поднялась.

— Ты умерла для меня, — сказала она. Моя мать ахнула при этих словах, но Ар-ка будто не понимала всей жестокости сказанного. — Ты мне больше не подруга. Я не желаю тебе зла, мне тебя жаль. А Терн… Терн просто дурак, и он сам скоро узнает, какую ошибку совершил.

Она вышла из дома, хлопнув дверью.

— Дочка, это правда? — спросила моя мать.

— Да.

— Ты окончательно решила?

— Да.

— Тебе придется отказаться от него, — сказала она твердо.

Я подняла на нее глаза. Лицо матери не было сердитым, на нем отчетливо читался испуг.

— Мам, почему? — спросила я. — Разве я не имею право на счастье?

Я вспомнила слова из ее дневника и вздрогнула, понимая, что почти процитировала их, но она, к счастью, не обратила на это внимания.

— Он — не твое счастье, милая. Он принесет тебя горе, — сказала она.

— Но я люблю его.

— Одн-на, ты откажешься, — сказала она, словно припечатывая эти слова к столу. — Я сказала тебе, что ты сделаешь. Сделай это, иначе не… Он не твоего поля ягода.

— Мам, я уже это слышала, и я помню, что тебе обещала, но…

— Данное мне обещание можешь не выполнять. — Мама отвернулась, словно боясь, что скажет лишнее.

Я чувствовала, что что-то тут не так, но не могла понять. Почему она говорит о браке с Терном так, словно он опасен? Я знала, что меня ждет: осуждение, порицание, позор. Клиф наверняка будет в ярости, узнав, что его сын отказывается выполнить данное отцом слово. Но перед лицом смерти… Если даже сама Арка отказалась от человека, которого любила всю жизнь. Что может нам помешать?

— Тебе нужно поговорить с Паной, — сказала мама, все так же не глядя на меня. — Спроси ее, но только до того, как совершишь ошибку. Спроси ее об обещании, данном Терном в тот день, когда Ли-ра спасла его от смерти.

Ли-ра? Причем тут она? Причем тут моя Ли-ра?

Я решила сначала поговорить с ней, но на следующий день ей стало не до меня. На следующий день из запретного леса пришло известие о том, что из-за холмов показалась армия джорнаков.

***

Круг седьмой

День рождения Клифа напоминал деревенское собрание. Пришли почти все мужчины деревни, от Ли-белы до деревенского лекаря, и только Арки и ее семьи в тот день за столом не оказалось. Работы у кузнеца всегда было много, но вот отсутствие за столом невесты Терна всех изрядно удивило.

Терн на шутки не реагировал, разговаривал только с родителями и со мной, почти не пил и старался выглядеть, как обычно. Он присоединился к обсуждению последних деталей плана, который теперь, в свете приближающейся армии, казался некоторым из мужчин почти смешным. Видны были и испуг на суровых лицах, и усталость, и напряжение. Терн говорил по делу, изредка бросая взгляды на отца, который в большинстве случаев только одобрительно кивал.

— Огненный порошок сослужит нам хорошую службу. Капканы заставят джорнаков пойти к озеру, а волки помогут им в этом. Обрывистые берега вынудят их искать путь для того, чтобы сойти на лед. Но у нас мало пуль и мало оружия, так что действовать нужно будет очень слаженно. Добровольцам — не привлекать внимания. Тем, кто будет приманивать — не создавать шума, не разбегаться раньше времени. Волкам — не попадать под удары. Джорнаки могут полезть на капканы, если почувствуют, что дело нечисто. Тогда нам придется биться не на жизнь, а на смерть.

— Мы соорудили пушку, — сказал один из сыновей Ли-белы. — Она будет стрелять огнем, но сможет выстрелить всего два раза — у нас просто нет боеприпасов. Ее можно будет использовать, когда джорнаки окажутся у деревни. Нам нужны те, кто будет ее заряжать. Сдвинуть с места ее не получится — слишком тяжела, и придется остаться рядом и перезарядить ее.

Олл-ард вытянул руку.

— Я могу. Я не слишком легок для того, чтобы идти по льду, — он покрылся пятнами краски. — Но у меня ловкие руки, и я могу заряжать или подавать снаряды.

— Отлично, кто еще?

Все молчали, и тогда подняла голову мать Терна.

— Я, — сказала Пана.

Терн изменился в лице, но ничего сказал. Когда кандидатуры были одобрены, мужчины произнесли здравницы и стали расходиться по домам. Праздника не было, все думали о том, что уже через два-три дня придется выйти в леса, где, возможно, будет ждать смерть, что дети пойдут на озеро, где будет ждать их смерть, и что жены останутся в деревне, где их тоже будет ждать смерть.

Я поднялась, стала убирать со стола посуду. Обычное дело, которым мы с Аркой обычно занимались вдвоем, пока Пана мыла ее в большом тазу. Я принесла ей тарелки, развернулась, чтобы выйти и наткнулась взглядом на Терна, идущего к нам рука об руку с отцом.

— Мать, — пробасил Клиф. — Наш сын хочет что-то нам сказать в присутствии Одн-ны.

Когда Терн договорил, Пана упала в обморок.