Глава 29

Вадим

Черта с два я ее отпущу! Добьюсь, чтобы хотя бы не шугалась меня, на любой компромисс пойду. Сказал же, все условия обеспечу для нее и детей. Что еще нужно? Но жить они будут со мной. Не временно, до выяснения обстоятельств и пока им защита нужна, а всегда. Не собираюсь быть воскресным папой. И уж тем более наблюдать, как Снежана себе нового мужика заведет.

Поэтому официально распишемся. И это не обсуждается.

— Да, Марк, — грозно рявкаю в трубку, а сам шагаю по коридору клиники.

Как не вовремя все. Навалилось общей массой — не утонуть бы.

— Шторм, ты не забыл о запланированной встрече с замминистра Ивановым? — тянет конкурент с насмешкой.

Конечно, забыл. Снежинка говорила что-то утром. Деловито так, помощницу включив. А я мог думать только о том, что жену в ней видеть хочу. Любимую и любящую. Аппетит растет, хотя разум понимает: насчет второго пункта можно даже не мечтать.

Ледяная Снежинка.

— Роман Редиванович сегодня вместо меня, — стараюсь сохранить невозмутимый тон, но этот жучара Туманов все понимает.

— Бросил своего зама на амбразуру? Не боишься, что одеяло на себя перетяну? — хмыкает издевательски, раздражая меня.

— В нем и запутаешься. И вытолкнуть некому будет, так и закопают, — поддерживаю его настрой. — Ты проект видел, к которому нас привлечь хотят? Думаешь, в одиночку его потянешь? Не подавись…

— Видел, поэтому и звоню. В принципе не люблю иметь дело с государством. Отчетности и контроля больше, чем профита. Я вообще назло тебе влез, когда узнал, что твой холдинг заявку подал. А ты теперь увиливаешь, — вдруг признается.

— Не в моих правилах бросать начатое, — чеканю, оглядывая приемную. — Просто я сейчас… кхм… занят.

— Вадим, у тебя проблемы? — неожиданно серьезно уточняет. — Я слышал о разводе.

Закатываю глаза: не всех крыс в медиахолдинге вытравили. И Туманов случая не упустит использовать информацию против меня. Надо подумать, как мне всю ситуацию красиво вывернуть. В свою пользу. И сделать это до того, как конкурент по мне ударит. Впрочем, насколько я знаю, а ведь мои люди тоже рыли под него знатно, Марк хоть и говнюк, но при этом ярый поборник семейных ценностей. Сам женат, детей планирует. Верный и правильный до мозга костей. За это я его даже уважаю. Хотя антипатия сильнее. Как и наша больная борьба.

— Не советую тебе лезть в мою личную жизнь, — рычу, а сам приближаюсь к двери кабинета репродуктолога.

«Абрамов В.А.» — гласит надпись на табличке. Так и не поменялась за эти два года. С тех пор, как мы приходили сюда с Леной. А теперь я явился с проверкой, которая, к слову, уже вовсю орудует в клинике.

— Может, я помочь… — наверняка лицемерит Туманов, но я не намерен больше тратить на него время. Есть дела важнее.

Обрываю связь — и грубо толкаю дверь, распахивая ее настежь.

— День недобрый, Валентин Александрович, — бросаю небрежно и нагло сажусь в кресло.

— Вадим Дмитриевич? — седые брови взметаются вверх. — Так это по вашей наводке, — указывает в сторону выхода, а я киваю довольно. — Что вы здесь устроили? И на каком основании?

— У меня встречный вопрос, — подаюсь ближе к столу и опираюсь локтями о край. — Что ВЫ устроили два года назад?

— Я не совсем понимаю, о чем вы, — мрачно заявляет врач, но все же опускается в кресло напротив. — Поясните.

— Может, скажете еще, что не помните меня? — прищуриваюсь зло.

— Помню, — спокойно листает какие-то бумаги. Нарочно нервирует меня своей невозмутимостью. — И причину, по которой вы обращались, помню. Однако на тот момент я сделал все возможное, чтобы помочь вам с супругой. Несмотря на запущенный случай, у Елены, насколько я знаю, родилась дочь. Значит, ЭКО в немецкой клинике прошло успешно. Какие ко мне могут быть претензии? — впивается в меня изучающим взглядом.

Шумно вбираю носом воздух и тяжело выдыхаю. Я настолько зол в данный момент, что похож на дракона, готового извергнуть пламя — и сжечь клинику к чертям. С трудом привожу себя в чувства, чтобы продолжить разговор.

— Как вы объясните то, что биологическая мать моей дочери — совершенно другая женщина? — припечатываю врача фактами. — И что у нее родились близняшки, одну из которых она якобы потеряла? Какие махинации вы проводите в своем репродуктивном центре?

Разъяренный, я вкратце пересказываю все, что нам со Снежаной удалось выяснить. И слежу за реакцией Абрамова. Ожидаю увидеть страх, панику, раскаяние — да что угодно, но не то, что происходит на самом деле.

С каждым моим словом лицо врача удивленно вытягивается. Дослушав, Валентин Александрович хмурит брови так, что они едва не соединяются в одну линию, и задумчиво постукивает ручкой по поверхности стола. И в момент, когда мне это надоедает и я сам готов взорваться, он вдруг произносит:

— Я говорил вам тогда, повторю сейчас, — четко выделяет каждое слово. — Шансы вышей супруги на зачатие были ничтожно малы. Врожденная патология и нарушение гормонального фона не позволяли ей забеременеть естественным путем. Терапия и другие методы не принесли никаких результатов. Поэтому единственным выходом могло стать ЭКО. Но не стопроцентным. Я намеренно рекомендовал вам клинику в Германии. И врача, которого знаю лично. Вы, в свою очередь, все договоры пропустили через своих юристов, — упрекает меня в недоверчивости. Но он прав: бумаги были в порядке. — Дело не только в специалистах и оборудовании, которые в Германии, безусловно, на высшем уровне… — кривлюсь скептически на этой фразе, — …но и в том, что доктор Вебер, который вас вел, никогда бы не пошел на подлог. И у вашей тещи не имелось конкретно на него никаких рычагов влияния. В этом я убежден.

— Что вы имеете ввиду? — напрягаюсь я. — Говорите прямо.

— У нас со Светланой Григорьевной всегда были напряженные отношения. Я не разделяю ее… кхм… методов, — продолжает юлить, но я не выдерживаю и бью кулаком по столу так, что дерево жалобно скрипит. — Вы не там ищете, Вадим Дмитриевич. Советую вам проверить отделение, которым заведует ваша теща. А заодно все ее связи в медицинской сфере.

— Не беспокойтесь, я залезу в любой, даже самый дальний и темный угол. И проверю каждого, — рычу я, но зерно сомнения Абрамов все-таки посеял в моей душе. — В том числе и вашу «кристально чистую» немецкую клинику, — издевательски цежу. — Пожалуй, с нее и начну, пока вы не успели предупредить коллегу-мошенника, — поднимаюсь с места.

— Не спешите обвинять, не разобравшись, — следует моему примеру репродуктолог.

Мы оказываемся друг напротив друга, на одном уровне, но он смело выдерживает мой испепеляющий взгляд.

Моя профессия наложила свой отпечаток — и я вижу людей насквозь. Странно, но Абрамов ведет себя так, будто действительно верит в собственную невиновность. Что касается тещи… Светлана Григорьевна тогда, два года назад, отчаянно настаивала на смене репродуктолога и была против ЭКО в Германии. Собственно, ее недовольство отчасти и повлияло на мой выбор. Ведь я все сделал вопреки ее «ценному мнению». Однако где-то ошибся…

— Проверка пройдет в полном объеме, — не отступаю я.

— И ничего противозаконного у меня не обнаружит, — твердо стоит на своем врач.

Наше противостояние, от которого искрит в воздухе, прерывает один из сотрудников компетентных органов.

— Вадим Дмитриевич, — мужчина окликает меня, а потом внимание на Абрамова переводит. Намекает, что пришла очередь главного.

— Не буду вам мешать, — хмыкаю и направляюсь к выходу.

Поравнявшись с проверяющим, тихо бросаю:

— Отправьте коллег в родильное отделение, — именно там работает заведующей моя бывшая теща. — А здесь… — кошусь на Валентина Александровича, — …будьте вежливее.

И шагаю прочь.

Доверяй, но проверяй. Таков мой девиз по жизни. Поэтому репродуктолога, несмотря на зародившиеся во мне сомнения, потрясут по всем статьям. А я… все-таки наведаюсь в немецкую клинику и лично побеседую с доктором Вебером. Мне нужна очная ставка, чтобы убедиться в его «честности»…

* * *

— Булочки, ну-ка помирились немедленно, — доносится из холла притворно строгий голос Снежаны, стоит мне открыть дверь. — Целый день игрушки друг у друга забираете. Делиться нужно!

Переступаю порог с улыбкой.

Нервный день, разборки в клинике, совещание с замминистра, под занавес которого я все-таки успел, стычка с Тумановым, что не преминул сунуть свой длинный нос в чужие дела, пробки по дороге домой — все вдруг становится неважным.

Для меня сейчас существуют только крохотные девчушки — мои дочки. И лучшая женщина, о которой можно только мечтать. Правда, чужая и отстраненная. Но в моем доме. И главное — сохранить эту шаткую идиллию.

Направляюсь в гостиную, где прямо на полу, на пушистом ковре с длинным ворсом, расположились мои девочки. Услышав шаги, Снежана отвлекается от малышек и поднимает голову. Невольно любуюсь ею: свежая, красивая и непривычно счастливая. Лицо не испорчено грубым макияжем, волосы после Алиных шалостей предусмотрительно убраны наверх, зато такая прическа открывает вид на тонкую длинную шею. Футболка сползла с одного плеча, оголив острую ключицу.

— Привет, — произносит Снежана одними губами и чуть уголки приподнимает.

После утреннего обжигающе-болезненного холода, что проскользнул между нами, мне и этого достаточно.

Ответить не успеваю, потому что дальше… Происходит какая-то вакханалия.

Завидев меня, малышки подскакиваю на ноги и бросаются врассыпную. Аля, обрадовавшись моему возвращению, мчится ко мне. Рита наоборот со всех ног неуклюже бежит прочь. Они делают круг — и в какой-то момент сталкиваются друг с другом. Ойкнув, падают попами на ковер. И в доли секунды весь дом заполняется обиженным воем.

Стиснув зубы, я не глядя оставляю торт, который купил по пути домой в той самой кондитерской, где мы пересеклись с «будущей помощницей» — в первый день рождения НАШИХ детей. Знал бы я тогда правду…

Отбросив воспоминания, иду к девочкам. Снежана оказывается проворнее. Подхватывает обеих малышек и на колени к себе усаживает, покачивая их.

— Тише, мои маленькие, все хорошо. И совсем не больно. Испугались? — уговаривает их Снежана, по макушкам поглаживая. Всхлипы затихают. Вот как у нее это получается? Я бы Алю полдня успокаивал. — Так, Алечка, беги к папочке, — постановляет она, а я застываю от ее нежного тона и ласковых слов.

Дочь топает ко мне. Улыбка расползается по заплаканному личику. Как быстро у детей меняются эмоции. Усмехаюсь Але в ответ и поднимаю ее, устраивая на локте. Сам же кошусь на свою новую, так неожиданно увеличившуюся, семью.

— Ритусь, что я тебе говорила? — обращается ко второй дочери Снежана, а потом шепчет ей что-то на ушко.

Игрушку в ручки вкладывает, ставит дочь на ноги и подталкивает ко мне. Та неуверенно мнется на месте, но потом все-таки приближается. Осторожно, с опаской и любопытством.

Приседаю медленно, не отпуская далеко Алю. Улыбаюсь Рите. А она мне фигурку какого-то животного протягивает. Беру машинально, не отводя глаз с дочери. Испугать боюсь. Больно, когда она плачет из-за меня. Но все же рискую ручку ей пожать. Вот так. По-деловому почти.

Благодарно смотрю на Снежану, но ловлю ее предупреждающий взгляд. Она намекает, чтобы я резких движений не делал и в охапку Риту не сгребал. Вовремя, будто чувствует мой настрой. Признаться, у меня возникло такое желание.

— И тебе привет, принцесса, — произношу тихо. — А я ведь к вам с миром, — выдыхаю устало. — Вон, торт привез, чтобы задобрить, — подмигиваю девочкам.

Киваю в направлении коридора, но Снежана, проследив взглядом, почему-то прыскает смехом.

— Авторская подача от Шторма? — издевается она.

Оборачиваюсь и вижу, что торт свалился с края тумбы на пол. А все содержимое размазано внутри прозрачной коробки. Благо, не открылась в полете.

— Индивидуальный подход, — поддерживаю шутку Снежаны. И мы хохочем уже вместе.

Вместе с детьми перемещаемся на кухню. Отвлекаемся на домашние заботы. Будто мы и правда нормальная семья. И Снежана ведет себя естественно. Не так, как утром.

— Нам нужен второй стульчик, Вадим. Я забыла Риткин у мамы, — спохватывается она. — Давай как-нибудь заберем? — и губы сжимает.

Ритку усаживает в стул, а Алю мне на руки передает. Сама же пытается реанимировать торт.

— Новый стул куплю, — чеканю с легким раздражением, потому что вспоминаю будущую тещу и ее «теплый» прием. — Закажу, на дом привезут. Правда, мне улететь надо будет в Германию… — сообщаю как бы между прочим.

— Как? — ахает Снежана и, облизнув пальчик в креме, подходит к столу. Останавливается напротив меня. Смотрит растерянно. — А мы?