Глава 28. В лазарете

Эльза вернулась в лазарет на следующий день после черной вылазки. В приёмной было непривычно оживленно. У стола, где обычно заполняли карты, стояли двое, кого она раньше не видела.

– А, – дежурная целительница Эмма подняла голову, и в ее голосе послышалась легкая растерянность. – Эльза, это наши новые коллеги. Из эдильгийской академии. Прислали к нам в середине семестра. Представляешь?

Девушка, стоявшая ближе, шагнула вперед. Светлые, почти льняные волосы, перехваченные алыми лентами, тяжело падали ниже плеч, поблескивая в свете магических ламп. На воротнике ее халата красовалась яркая вышивка – затейливые узоры, привлекающие взгляд. Красивое лицо, но холодное, словно вырезанное из слоновой кости, а взгляд – острый, изучающий, как у хищницы, выслеживающей добычу.

– Тайя, – представилась она, даже не протянув руки. – Это Антоний.

Парень, стоявший чуть позади, склонил голову в легком поклоне. Его длинные темные волосы свободно падали на плечи, а на камзоле под халатом виднелась такая же вышивка, как у девушки. Он так же красив, как Игнис, – высокий, с правильными, почти античными чертами лица и спокойными зелеными глазами, в которых, однако, не чувствовалось ни тепла, ни интереса.

– Нас прислали лечить наших, – сообщила Тайя, и в голосе прозвучала легкая, едва заметная усмешка. – Ведь ты теперь не можешь. Так ведь?

Эльза похолодела и сразу поняла, о чём речь. На том суде, когда ее обвиняли в избиении эдильгийцев, она сказала, что больше не будет их лечить. Теперь они тыкали ей этим, как заостренной палкой.

– У меня много пациентов, – ответила она ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Ну да, – Тайя пожала плечами, и это движение получилось таким же равнодушным, как и ее взгляд. – А мы здесь, чтобы наши не остались без помощи, – голос прозвучал мягко, ядовито, как у змеи, готовой ужалить.

– Мы всех будем лечить, – примиряюще сообщил парень и потянул подругу в сторону.

Эльза промолчала.

В голове всплыли слова Крэга, сказанные на черной вылазке: «Эдильгийцы готовят подлость. Держи ухо востро».

И вот они, видимо, исполнители. Прислали своих лекарей, чтобы что‑то с ней сделать. Но что?

Эльза подумала и решила, что нет смысла ждать подставы. Стоит идти на опережение, и она зашла к Симоне.

– Я хочу попросить поменять мне смены, – сказала она, прикрыв за собой дверь. – Чтобы не пересекаться с новыми.

Она многозначительно махнула рукой в сторону приёмной.

Симона отложила перо, сняла очки и посмотрела на нее долгим тяжёлым взглядом.

– В другой смене тоже есть эдильгийцы, – сообщила она спокойно, без тени сочувствия. – Они прислали своих столько, будто готовятся к войне. Если хочешь вообще с ними не встречаться, уходи из лазарета.

Эльза стиснула зубы.

– Но я не могу работать с ними. Я жду подставы.

– А эти двое – еще самые нормальные, – Симона усмехнулась той опасной холодной усмешкой, которая всегда пугала Эльзу. – Поверь мне. Антоний лечит всех без разбора, Тайя хоть и с характером, но профессиональная целительница. Ты думала, аристократы от тебя отстанут? Размечталась. Привыкай.

Эльза вышла из кабинета, чувствуя, как внутри всё кипит. Но деваться некуда.

* * *

А через несколько часов явился Игнис. Когда он зашел в лазарет, Эльза сразу поняла: что‑то случилось. Он был бледен – так бледен, что она сначала подумала: «Откат». Под глазами легли темные круги, говорящие о том, что он не спал прошлую ночь. И взгляд растерянный – таким она его никогда не видела.

– Игнис, что с тобой? – спросила она, вставая.

Он не ответил, схватил ее за руку – крепко, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе.

– Эльза, нам надо поговорить. Мне запретили. Но я не могу молчать, – шепнул он на ухо, запыхавшись, словно бежал всю дорогу.

Эльза замерла.

– Что случилось?

Игнис оглянулся на дверь, за которой маячили фигуры эдильгийцев, и спросил тихо:

– Мы можем выйти? Ненадолго?

Эльза быстро накинула куртку, бросила Лире пару фраз: «Я скоро, присмотри тут».

Они с Игнисом вышли на воздух, уселись на свободную лавочку подальше от основных дорожек аллеи, под старой развесистой липой, чьи листья уже начали желтеть.

Игнис заговорил – говорил сбивчиво, торопливо, глотая окончания. О том, что его пытались убить. Что приказ пришел, видимо, от его семьи. Он подозревает мачеху Илларию. Что он не знает, кому верить. Что ректор велел молчать, но он не мог не сказать ей.

– Я не знаю, что делать, – выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучала не гордость, не злость, а простая человеческая растерянность. – Ты единственная, кто… кому я могу верить.

Эльза слушала, и сердце ее сжималось. Она положила свободную руку ему на плечо, попыталась передать немного своей магии, тепла, но это почти не помогло. Он нуждался не в магии. Он нуждался в поддержке.

– Я рядом, – сказала она тихо. – Я помогу. Обещаю.

Игнис выдохнул, и его пальцы, сжимавшие ее руку, чуть ослабили хватку.

– Спасибо, – прошептал он. – Ты даже не представляешь, как это важно.

Эльза смотрела на него – бледного, растерянного, с темными кругами под глазами и дрожащими губами – и вдруг почувствовала острую, почти физическую обиду за Алого. За то, что кто‑то посмел поднять руку на того, кто и так страдал. За то, что его собственная семья оказалась врагом. И гнев – холодный, тяжёлый, как зимний камень, поселился в ее сердце.