Глава 12
Скандала избежать не удается. Яна на повышенных тонах выясняет отношения с Ваней, Петр по-прежнему ухмыляется, стоя позади. На его лице — причудливый узор от тени раскидистого дерева, который шевелится, будто по коже ползают огромные уродливые пауки. Доронин-младший выглядит настолько неприятным, что я не могу больше смотреть на безобразное мельтешение полусвета, делающим его похожим на монстра.
«Какой противный!»
«Они бы с этой Янкой отличная пара были»
«Может, и трахаются за спиной служивого. Зря, что ли, вместе таскаются»
– Да как ты можешь меня променять на эту еб**ую, — не выбирая выражений, кричит Яна, указывая наманикюренным пальцем в мою сторону. — Чего тебе дома не хватает?
– Уймись, — рявкает Иван, чем вызывает лишь рыдания у жены.
Хочется раствориться, исчезнуть, — лишь бы не быть свидетелем безобразной сцены. Одна часть меня прекрасно понимает возмущающуюся темноволосую красавицу. В ее глазах я — чокнутый крокодил, страшная, сумасшедшая, больная. От унижения ход крови превращается в бег, и мне становится невыносимо жарко, но я по-прежнему сижу, вцепившись в пиджак Ивана, будто пытаясь спрятаться в нем, стать невидимой.
На пару мгновений я теряю нить их разговора и в ужасе замираю, когда возле меня оказывается Яна: она порывисто дергает на себя пиджак супруга, вытряхивая меня из кокона безопасности. Я вижу, как девушка замахивается, пытаясь ударить, и закрываюсь в испуге, боясь испытать боль и унижение.
– ЯНА! — в голосе Ивана гроза и раскаты грома; я замираю, прикрывая голову и лицо руками, мечтая заползти за лавку, в кусты, в любой темный угол. — Ты одурела?
Я открываю глаза.
Надо мной по-прежнему возвышается жена подполковника; грудь ее в вырезе платья тяжело и порывисто вздымается, будто после забега на большую дистанцию; Иван сверкает глазами, держа ее за запястье и не давая двинуться в мою сторону. Таким злым я наблюдаю его впервые.
Лицо Петра теперь полностью скрывается в тени, и я не вижу ничего, кроме сверкающего стального браслета часов, на котором и концентрируюсь.
– Ваня, ну как ты мог? Вот так — со мной? — в какой-то момент злость оставляет Яну; она вся сдувается, теряя запал. Ваня притягивает ее к себе, и муж с женой соединяются в одно, единое целое. Я тихо сползаю с лавки, оставляя на ней чужой пиджак, чужую семью, в которую так бессовестно влезла и продираюсь сквозь кусты. Так будет лучше, меня там не должно быть.
…Меня вообще нигде не должно быть…
…Всем было бы проще, если бы я не родилась на свет…
…Или не оправилась после сульфозина, превратившись в овощ…
…Тогда бы мне не было так больно, как сейчас…
Я бегу, решаясь спрятаться в квартире. Джип Ивана по-прежнему стоит на том же месте, но я избегаю смотреть в его сторону, словно и он относится ко мне с таким же презрением, как и его хозяева.
– Ты чё, привидение увидела?
Я почти врезаюсь в Кирилла, выходящего из своей двери. Он защелкивает замок, с любопытством оглядывая меня, будто и не замечает двух мокрых дорожек, текущих по щекам, — или делая вид, что все в порядке.
– Почти, — еле слышно отвечаю, пытаясь пройти мимо, но Кирилл явно настроен на разговор.
– Как там погода? Так не замерзну, а? — сосед показывает на футболку и джинсы, будто красуясь.
«Павлин!»
«Чего он пристал, а?»
«Толкни и иди домой!»
– Кирилл, мне надо…
Я не в состоянии придумать, что мне нужно, поэтому просто протискиваюсь мимо, взлетая по лестнице на свой этаж.
– Эй, соседка! Заходи, если чё, — кричит в след Кирилл, а потом спускается, напевая незнакомую мелодию.
Я едва попадаю ключами в замочную скважину, роняя связку трижды, прежде чем дверь открывается.
Захлопываю ее за собой и прижимаюсь спиной, скатываясь вниз.
Теперь уже можно не сдерживать рыданий, и я утыкаюсь в дверной коврик, плача навзрыд. Непозволительная глупость — считать, что счастье стало вдруг доступнее. Я ощущаю, как болит отвергнутая душа, и не могу успокоиться. Изо рта вырываются бессвязные крики, дыхания уже не хватает.
В какой-то момент, задыхаясь, я впадаю в полубредовое состояние. Шатаясь, добираюсь до кухни, пью воду из крана, набирая в пригоршню одной рукой.
«Кровь, пусти кровь, станет легче»
Я хватаю острый нож и начинаю водить лезвием по коже рук, оставляя тонкие порезы, и начиная потихоньку ощущать себя живой. Боль физическая разбавляет сердечную, отрезвляя, и я благодарю радующиеся голоса, наблюдая, как стекают на пол по капле красные точки.
– Так вот как душа плачет.
«Сегодня, сегодня, совсем скоро!», — вдруг оживает четвертый голос. Так резко, что я роняю из рук окровавленный нож. Смотрю на него в непонимании, а шептун все говорит и говорит, торопит, гонит меня из дома прочь.
«Быстрее, беги, ты там нужна, некогда ждать!», — подгоняет голос, и я верю ему. Обуваюсь, накидываю рубашку на футболку, и выбегаю в летнюю ночь.
Голос не задает конечной точки, он только направляет: налево-направо-направо, поверни, спустись в переход, быстрее, беги! Все кажется похожим на бред: такого еще не было, чтобы я неслась в неведомые дали, влекомая одним из шептунов. А может ли он отправить меня туда, откуда я не смогу выбраться?
«Не бойся»
«Мы рядом будем»
«Она тебя в обиду не даст»
«Она?» — удивляюсь я и слышу обиженное
«Мы тут все девочки!»
«Не отвлекайся, не забывайся, иди, беги!»
И я иду, и бегу.
Сколько длится забег, — не помню. На улице совсем темно, заплаканные глаза пощипывает соль от слез, и я уже давно сошла с главных, ярко освещенных улиц, пробираясь сквозь неясные, заброшенные промышленные строения.
«Куда ж ты ведешь меня, а?» — интересуюсь у четвертого голоса, но она только диктует свое, не обращая внимания на вопросы, будто я общаюсь с бездушным навигатором.
«Скоро, скоро, потерпи»
Впереди показывается заборчик, позади которого светлеют не то столбы, не то…
Памятники, понимаю я. Кладбищенская ограда, темно, ночь. Голос вдруг замолкает, и все остальные шептуны тоже таятся, оставляя меня одну, наедине с погостом. Звуки, до того момента вовсе неслышимые мною, словно обрушиваются разом. Я иду вперед, подходя к забору, и замираю, обнимая себя руками. Старое кладбище, на котором перестали хоронить лет двадцать назад, не заброшенное, но покинутое. И если сюда и являются, то, в основном, по церковным праздникам. Такое ужасное в своей ночной молчаливости.
Жутко, но я перелезаю через ограду, стараясь производить как можно меньше шума и радуясь, что облачилась сегодня в темную одежду. «Страшно-страшно-страшно», — колотится кровь в висках. Пытаюсь освободиться от мыслей, иду по дорожке к центральной аллее, все еще не зная, чем должен закончиться мой путь. Лишь бы не остаться среди могил…
Звук ломающейся под ногой ветки заставляет вздрогнуть; с дерева срывается птица и темной тенью проносится мимо с резким, пугающим криком. Ноги отказываются идти, предательски подгибаясь в коленях, но я не даю себе шанса остановиться.
Дорожка резко берет вправо, и я, все еще плохо видя, налетаю на край каменной плиты, ударяясь мизинцем. Текут слезы; я присаживаюсь, пытаясь отдышаться от боли. На памятнике напротив, прямо на уровне лица, оказывается женский портрет. На старой послевоенной фотографии девушка, с короткой стрижкой, наподобие моей. Она словно смотрит на меня, а я пытаюсь разглядеть ее сквозь застилающие глаза слезы, отчего изображение кажется мутным и неясным. Протираю спешно лицо краем рубашки и вздрагиваю: на потертом овале, где должен был быть снимок, нет ничего, кроме прилипшего куска грязи, в котором я смогла разглядеть женщину. И хоть я уже числюсь сумасшедшей, разум сейчас готовится покинуть меня окончательно.
«Всего лишь парейдолия, зрительная иллюзия», — утешаю себя, медленно отползая в сторону, не в силах оторваться от надгробия, и тут словно кто-то шепчет: «Бойся», — но уже не в голове, а здесь, рядом. Я вздрагиваю, ожесточенно мотая головой, но никого не вижу. Каждая тень кажется подозрительной, каждый шорох устрашает, отзываясь памятью тысячи поколений предков, боявшихся темноты.
Всхлипывая от ужаса, я бросаюсь бежать, забывая, в какой стороне выход, надеясь лишь быстрее очутиться как можно дальше от жуткого места.
Через пару минут я оказываюсь в центре кладбища, откуда, как лучи, в разные стороны расходятся не менее десятка дорожек. Я замираю, умоляя голоса дать подсказку, но они хранят тишину, оставляя, против обещаний, в горьком одиночестве.
«Предатели», — вытирая слезы с лица, я выбираю дорожку, которая кажется чуть шире остальных, и бегу по ней. Сил надолго не хватает, легкие разрываются огнем, и я, наклоняясь вперед, прислоняюсь к серебристой иве, растущей на краю аллеи. Сердце гоняет кровь с таким шумом, что я снова перестаю слышать окружающий мир, и потому он застает меня врасплох. Когда чужая ладонь закрывает мне рот и нос, увлекая за собой, я не успеваю испугаться еще больше.
Тяжёлые руки тянут назад, и я, то падая, то поднимаясь, иду плотно прижатая к незнакомцу. Я ощущаю его силу, понимаю, что он высок. Поначалу мелькает мысль, что это Иван решил не вызывая шума поймать меня, но я тут же отвергаю ее. От мужчины пахнет иначе: я чувствую, в основном, запах кожаной перчатки на лице, но и его аромат примешивается к ним, незнакомый, пряный и… опасный.
Слезы катятся по лицу беспрестанным потоком, не смотря на все старания держать себя в руках. Мне страшно, но в тоже время, я ощущаю себя иначе: лучше бояться человека, чем собственных кошмаров, оживающих на земле некрополя.
Путь наш недолог. Мужчина толкает меня вперед, и я падаю, едва успевая выставить перед собой руки, на кучу мусора. Здесь вперемешку лежат старые венки, темные пакеты, искусственные цветы, деревянный треснувший крест. Радуясь, что не верующая, я отвожу от него взгляд и оборачиваюсь.
Он возвышается надо мной на всю свою исполинскую высоту, никак не меньше двух метров. Балаклава, имитирующая кости черепа, закрывает лицо, оставляя вырезы возле губ и глаз. Смотреть на это — невероятно жутко. Легкая куртка и штаны военной расцветки делают его абсолютно неприметным на расстоянии трех шагов, и только белый рисунок на лице, напоминающий кощея, притягивает взгляд.
– Привет, мотылек, — произносит человек нарочито измененным голосом, заставляя вздрагивать. — Я тебя искал.
А я понимаю, что и мои поиски маньяков наконец закончены.
– Привет, — отвечаю, -— давно ждала тебя.
Тяжело отогнать воспоминания о подвешенной девушке; бабочке Морфо дидиус, распятой на алом бархате. Шептуны будто навеки покинули меня, не выдавая себя даже обрывком мысли. Мы один на один с преступником, чьи руки забрали десяток жизней самым садистским образом.
– Чего ты хотела? — он усаживается на опрокинутый ящик, словно нет ничего необычного в нашей беседе ночью на свалке в конце погоста.
– Любопытство. У меня много вопросов.
– Задавай любые три.
– А что будет после?
– У тебя осталось два, — напоминает он, доставая из кармана скальпель и принимаясь точить палку, найденную возле ног. Наверное, тот самый, которым вспарывает животы людей.
– Что тебе нужно от Ивана?
– Один.
– Смерть ради смерти или во имя освобождения? — впервые маньяк смотрит на меня с интересом, прекращая свое занятие.
– Смерть — это всегда освобождение. Но лучше спросить об этом настоящего убийцу.
– Так я и спрашиваю.
– Ты уверена, что это я? А может, преступник все это время был гораздо ближе к тебе, чем я сейчас? — он снова возвращается к своему делу.
– Не сбивай меня с толку пустыми разговорами. Так что?
– Люди совсем потеряли страх, перестали видеть дальше собственного носа. Научились выдавать желаемое за действительное. Это четвертый вопрос.
– Ты и на прошлые два не ответил, так что не считается.
– Забавная ты, мотылек, — он поднимается и шагает ко мне, а я резко начинаю пятиться назад, царапая ладони, но даже это не помогает шептунам прийти на помощь.
«Отстань, мы боимся», — отвечает одна из них и тут же пропадает.
– Как трудно видеть плохое в том, кого обожаешь, да? Только обожествление порой не доводит до добра, ведь Боги просят жертв и подношений.
Когда отступать дальше некуда, мужчина грубо хватает меня за горло, дергая вверх. Я словно взлетаю в воздух, одновременно лишаясь его в своих легких, болтаясь над землей. Ноги не касаются пола, и мне кажется, что еще чуть-чуть, и он усилит давление, а я умру. Цепляюсь пальцами за руку, пытаюсь из последних сил дотянуться до него ногой, но он словно стальной, не реагирует на жалкие попытки спастись.
– Пусти, — хриплю, когда перед глазами появляются темные круги и кажется, будто смерть уже дышит мне в затылок.
Убийца неожиданно ослабляет хватку, и я падаю кулем вниз, отчаянно пытаясь сделать болезненный вдох. Воздух как будто проходит наждачкой по горлу, и я, сгибаясь, надсадно кашляю.
– Страшно? Ты же умная девочка, подумай, пораскинь мозгами, — мужчина нависает надо мной, склоняясь ближе. Пальцы в перчатке скользят по коже лица, опускаясь вниз. Он засовывает руку под футболку, поглаживая, и от этих мерзких ласк я начинаю дрожать. Только тело, лишенное на долгое время любви, истомившееся в несвободе, предательски подается навстречу ему, смешивая отвращение и похоть.
Убийца расстегивает мне джинсы, ныряя рукой и туда, а я хватаю его за кисть, не давая продолжать движение, но он легко ударяет меня по лицу. Кровь не заставляет себя долго ждать: течет и из носа, и из губы, я дышу часто, но двигаться уже не могу.
Руки он убирает, наклоняясь ко мне, и вдруг проводит языком по губе, медленно, не торопясь, слизывая кровь. Дрожь сотрясает мое тело, и я не желаю знать, что является ее причиной.
– Мотылек, как легко тебя сломать, — так интимно шепчет он, будто признается в любви, но вдруг замирает. Слух у него не в пример лучше моего, потому что я не слышу абсолютно ничего, а он внезапно преображается, становясь похожим на опасного хищника, готового вот-вот бежать. — Бойся, — говорит маньяк, отступая в бок и не сводя с меня глаз. Я успеваю только моргнуть, как он исчезает из поля зрения, будто бы его и не было.