Глава 24
Утро начинается с ливня. Я просыпаюсь от звука барабанящих по подоконнику капель, распахиваю окно в зале и долго смотрю на мокрый асфальтовый двор. Пух прибивает к земле, и теперь он кажется старой, использованной ватой из медицинского кабинета.
Продукты в холодильнике заканчиваются, и только голод заставляет выйти из дома. Надо мной — черный мужской зонт, и мне нравится гулять под ним, стараясь не попадать в лужи туфлями на каблуках. Выбираю себе все, за что цепляется взгляд, решив побаловать вкусной едой и, чувствуя зверский аппетит, бегу назад.
У подъезда меня останавливает телефонный звонок.
Судорожно достаю мобильный, едва не роняя все свои покупки, но вместо имени, которое я ожидаю увидеть на дисплее, отображается незнакомый номер.
В последнее время такие звонки не приносят ничего хорошего, однако я решительно нажимаю на прием.
– Привет, Басаргина, — так хорошо знакомый мне голос Иволги заставляет улыбнуться.
– Привет, Нина, — отвечаю ей, ощущая тепло.
– Спасибо за передачку. Сдержала слово свое, малая.
– Как и обещала, — киваю, забывая, что женщина меня не видит. — Как ты?
– Херово, — честно признается она. — Мобилу стащила, чтобы позвонить тебе. Ноги надо делать отсюда, вместо бывшей заведки пришла сука похлеще. Похоже, долго я с ней не протяну.
– Черт, — выдыхаю я, не зная, чем помочь Нине.
– Забей, я тебе не жаловаться звоню. Что-нибудь придумаю, где моя не пропадала. Лильку схоронили?
– Вчера еще.
– Ты была там?
– Съездила попрощаться, — стараюсь не пускать в воспоминания чужое, восковое лицо мертвой девушки.
– Это тот маньячила ее порешил?
– Без понятия. Но если это он, мы его найдем.
– Шкуру живьем спустить, — грозно произносит женщина, и я слышу голоса на заднем фоне. — Все, не могу больше балакать, бывай, - шепчет она и тут же орет кому-то, — да отъе**сь ты!
Я отсоединяюсь, ощущая неприятное предчувствие после разговора с Иволгой. Интуиция ее никогда не подводит, но в этот раз я хочу верить, что программа дала сбой и с ней будет все хорошо. Это же Иволга, она выживает всегда и везде.
Хлопнувшая подъездная дверь выводит из задумчивости: я резко оборачиваюсь, надеясь, что это не Кирилл. Мимо быстрым шагом проходит незнакомый сосед в олимпийке с капюшоном, и я, посторонившись, отправляюсь домой.
Дверь в квартиру не закрыта: я замираю, вспоминая, не забыла ли запереть замок, но точно помню, потому что перепроверяла два раза. Толкаю дверь, зовя Ивана, но слышу только тишину. Отчего-то становится страшно, и я топчусь в нерешительности до тех пор, пока подтаявшее мороженое не начинает капать на ногу. Словно очнувшись, набираю номер Вани, ожидая услышать знакомую трель из недр квартиры, но до меня, как и прежде, доносятся лишь короткие гудки.
– Да что за глупости, черт возьми, — злясь, захожу, громыхая пакетами и создавая как можно больше шума, но стараюсь зря: нежданных зрителей нет. — Ерунда какая-то.
Может Иван заезжал, но, не застав меня, ушел, забыв закрыть дверь? Пока что, это единственная достойная версия, и я стараюсь придерживаться ее. Разгружаю еду, — часть в холодильник, часть — на стол, и иду мыть руки, вспоминая подозрительного парня, попавшегося мне на пути.
Никаких пакетов, больших сумок у него не было, это точно. Да и грабить здесь нечего, старые вещи, не представляющие особой ценности.
В ванной комнате, на зеркале, висит моя фотография. Снимок, сделанный в ресторане, в лучах заходящего солнца, словно на профессиональный аппарат. Я нравлюсь самой себе и даже улыбаюсь, пока не обнаруживаю, что кто-то выцарапал мне глаза, оставив вместо них зияющие дыры. Замираю от испуга, но сразу выдыхаю:
– Яна, — и качаю головой, срывая фото, и из-за снимка вываливается очередная высушенная бабочка. На этот раз — обычный Павлиний глаз, но теперь мне всерьез становится страшно.
Я брезгливо подцепляю ее ногтями, вылавливая из раковины, и спешу в гостиную, к новой книге, ощущая, как вдоль позвоночника катится холодный пот.
В суматохе последних событий я ни разу не открывала ее, и сейчас, преодолевая легкую тошноту, связанную с крупными изображениями насекомых, ищу нужную страницу.
Инахис Ио. Коричневые, с черными зрачками, рисунки на крыльях. Бабочка, которую не сложно встретить на улице, и я бы не привязывалась к ней, если бы не предыдущая посылка. Морфо дидиус цвета Ваниной радужки. Инахис Ио — моей...
Кто же был здесь? Мой любовник, его жена, убийца? Хотя, преступником может оказаться любой, разве что, Яна меньше всего подходит под эту роль. Только откуда мое фото могло появиться у маньяка? Дорониным проще — у Ивана оно в телефоне, а уж супруга из любопытства или подозрений залезть в него может без проблем.
Переворачиваю снимок, но на обороте ничего. Ваня все так же не отвечает, и звонить ему я больше не собираюсь. Пытаюсь успокоить себя, но выходит плохо. Запираю дверь на все замки и жалею, что она отворяется наружу – нет смысла баррикадировать ее.
Полтора часа я трачу на то, чтобы успокоиться и прочитать книгу, внимательно разглядывая изображенных в ней бабочек. Меня тошнит от головной боли, вызванной страхом и отвращением.
Квартира теперь выглядит небезопасной. Ободранные голые стены зала, незримое присутствие всех тех людей, что заходили сюда, принося свои ужасные посылки — бабочек, венков, игрушечных змей, — порождают ощущения того, что я чужая, что так и не стала своей.
И, наверное, лучшим будет вовсе исчезнуть отсюда, переехав к родителям или в бабушкину квартиру, как и планировалось.
Перебираю свои немногочисленные вещи, складывая аккуратными стопками. По телевизору идут заунывные новости и глупые передачи, поэтому я, быстро пролистав каналы, выключаю его. Насладиться тишиной не удается: в ванной капает кран, и методичное постукивание каплей о чугунную поверхность действует на нервы.
Вспоминаю расписание приемного покоя и увидев, что дождь почти закончился, отправляюсь к маме в больницу. По дороге покупаю ей целый пакет фруктов, сладостей, любимых ею семечек, забыв, что чистить их вручную она еще долго не сможет.
Сейчас мама лежит в палате на третьем этаже; рядом еще пять соседок разной степени перебинтованности. Здороваюсь, заходя внутрь, они отвечают мне недружным хором.
Мама выглядит уже лучше. Синяки под глазами поменяли цвет, став желто-зелеными. Она искренне радуется моему визиту, пересказывая слова врача и называя цифры из анализов, которые мне ни о чем не говорят. Я слушаю ее, вставляя время от времени подходящие фразы, но думаю о своем.
Когда приходит процедурная медсестра с капельницей, появляется повод уйти быстрее. Похлопываю маму по здоровой руке, не находя в себе сил обнять или поцеловать, и с облегчением покидаю палату. Каждая встреча дается легче предыдущей, но напряжение никуда не уходит: я чувствую его в плечах, в спине, шее. Двигаю головой в разные стороны, пытаясь чуть размяться, и отправляюсь на остановку автобуса.
Выбираю самый долгий, неудобный маршрут, чтобы ехать дольше. Новый способ убивания времени ко всем уже опробованным мною в больнице. Прислоняюсь к холодному стеклу, фокусируя зрение то на медленно стекающих по окну каплях, то на проезжающих мимо машинах.
Видимо, впереди авария: поток автомобилей движется медленно. Гудящие сигналы машин разлетаются эхом над пробкой. Протираю запотевшее от дыхания окно, вглядываясь в разноцветные вывески вдоль дороги, читая названия задом наперед.
…Вдруг сердце останавливается на мгновение, словно раздумывая, стучать ли ему дальше.
Из дверей магазина появляется Иван. Я узнаю его моментально, и приподнимаюсь, готовая выбежать из автобуса, но тут же плюхаюсь обратно на сидение. Следом за ним выходит Яна, безупречная — как всегда. Темные волосы собраны в высокий хвост, на лице — яркая помада и солнцезащитные очки. Несмотря на то, что за окном пасмурная погода, она не выглядит нелепой, напротив — словно звезда, скрывающаяся от папарацци. Черная кожаная куртка, узкая юбка, туфли на высоком каблуке.
Такая красивая, что вызывает отвращение. И зависть.
Иван открывает ей дверь, помогая сесть в припаркованный на обочине джип, а сам устраивается за рулем, поворачивая голову в мою сторону, словно чувствуя взгляд.
Мы смотрим друг на друга пять долгих секунд, и он отворачивается, оставляя меня умирать в автобусе, за холодным оконным стеклом, с разбитым сердцем.
Я ору, ору изо всех сил от боли, пронзающей его, но из горла не вырывается ни единого звука. Я застываю с раскрытым в немом крике ртом, не в силах пошевелиться.
Когда автобус проезжает затор, джип пролетает стрелой мимо. Темные капли крови стекают по лицу, по губам, оставляя железный солоноватый привкус, и падают на колени безобразной лужей.
Но я могу думать только об одном.
Как сильно ненавижу Яну Доронину.
Темнота наполняет меня, обволакивая черными объятиями.
… Не помню, как дохожу до квартиры.
Размазываю по лицу слезы пополам с кровью и всхлипываю, цепляясь за образ Ивана.
Того, которым он был всего несколько дней назад: жаждущим обладать, расслабленным, моим.
И оттого, что все это осталось в прошлом.
Доронин избегает встречи со мной; как сильно бы я ни была влюблена в него, мне предельно ясно: он выбрал Яну.
Наверное, так и должно быть, но от этого боль не становится меньше. Горькое разочарование и ощущение собственной ненужности загоняют в угол. Я забиваюсь, поджимая под себя ноги, пряча лицо в ладонях, и безостановочно рыдаю.
Полчаса.
Сорок минут.
Пятьдесят две минуты.
Когда глаза опухают от слез, я отправляюсь в ванную, набираю горячей воды и лежу в ней, мечтая утонуть. Шум разбивающейся о бортик струи под водой кажется глухим и умиротворяющим. Я не отвожу взгляда от темной точки на кафеле под самым потолком до тех пор, пока не смыкаются веки.
Мне становится так легко, что я расслабляюсь, постепенно спускаясь все ниже.
… До тех пор пока не делаю очередной вздох, набирая полные легкие воды.
Пугаясь, пытаюсь выбраться, но скольжу и с размаху снова падаю вниз, в очередной раз глотая вместо воздуха воду.
Когда мне удается принять вертикальное положение, горло дерет кашель. Я дышу глубоко и судорожно, пытаясь прийти в себя. Вода в ванной окрашена в розовый цвет; из носа все еще течет кровь, но уже не так сильно.
Разглядываю свое отражение в зеркало и с отвращением отворачиваюсь. Делаю две ватные турунды и, определив их в нос, забираюсь под одеяло, не вытираясь и не раскладывая диван.
Ночь проходит без сна. Я пялюсь в потолок, прокручивая каждое мгновение, проведенное вместе с Ваней. Ярче всего — первая встреча. Поразительный цвет внимательных глаз, изучающий, оценивающий взгляд — я интересна ему не как пациент с диагнозом шизофрении, но и не как женщина. Я нужна ему, — тогда куда больше, чем сейчас.
Воспоминания царапают, не принося покоя, но сегодня я позволяю себе вязнуть в них, не делая попытки выбраться. Так нужно.
«Козел он, твой Ваня»
«Да даже не ее»
«Но все равно козел»
Равнодушно слушаю комментарии шептунов, предпочитая не отвечать на их слова. Ощущение, что я сижу в кинотеатре, просматривая фильм о собственной жизни, а сзади — три человека, чьих лиц я не вижу, смакуют каждую подробность, не выбирая выражений. И даже если я шикну, оборачиваясь, то темнота зала не позволит мне разглядеть, кто есть кто и как они выглядят.
Под утро я забываюсь тревожным сном, наполненным образами, размытыми картинами.
Встаю разбитой, с тяжелой головой, от звонка в дверь. Молча заглядываю в глазок, но увидев там Кирилла, отхожу. Он еще дважды пытается достучаться, но я затыкаю уши пальцами до тех пор, пока не становится тихо.
На кухне выпиваю две чашки крепкого, сладкого чая, но головокружение не проходит. Перед глазами плывут темные пятна, и я впервые задумываюсь о том, сколько крови может потерять человек при носовом кровотечении.
Намотав несколько кругов по квартире, снова ложусь, лицом к стене, ковыряя обломанными ногтями бетонную стену.
В таком положении меня и застает Доронин.
… Ваня врывается в квартиру так внезапно, что я пугаюсь, больно ударяясь локтем.
Он вбегает прямо в обуви, мокрый от дождя. Во взгляде — безумие, и я застываю, когда он, нависая надо мной, почти кричит:
– Где она? Ты можешь ее найти?
Меньше мгновения мне требуется, чтобы сообразить, о ком идет речь.
Шептуны совещаются между собой, но четвертая, единственная способная помочь, хранит молчание.
– Я не знаю. Что случилось?
– Янка пропала. Я довез ее до квартиры, а сам поехал на работу. Вернулся — дома никого. Вещи, сумка, верхняя одежда - все на месте.
– Мобильный?
– Оставила в квартире. Б**ть, — отчаянье заполняет каждый миллиметр пространства вокруг нас. — Ты можешь узнать, она хотя бы жива?
Я замираю, не отвечая, еще не зная точно, но догадываясь. Боюсь озвучить мысли вслух, боюсь того, что может сейчас произойти с Иваном.
Если Яна еще и жива, то ненадолго.
«Да пусть сдохнет»
«Так ей и надо!»
«Теперь тебе и дорога свободна»
Я ужасаюсь словам шептунов, но еще больше тому, что где-то, в глубине души, я согласна с ними. А не сама ли я хотела именно этого несколько часов назад?
Он пытается что-то прочитать на моем лице, но я отвожу взгляд, кусая губы.
От лишних слов меня спасает Петр. Так же, как и старший брат, адвокат вбегает в квартиру с яростным выражением. Но, несмотря на это, замечаю, что в глазах плещется страх. Сегодня я вдруг понимаю младшего Доронина лучше, чем раньше — его неразделенные чувства к Яне так похожи на мои к Ивану.
– Не объявлялась?
– Нет, — качает головой Доронин-старший.
– Видеокамеры, соседи?
– Я все проверил, — рычит он, — прежде чем ехать сюда. Учить меня будешь?
– Пошел ты, — рявкает Петр. — Какого хрена ты вообще приперся сюда? Ее искать, б**ть надо, а не с е***той своей возиться!
Я отступаю назад, упираясь в стену. Звенящая, исходящая от них обоих ярость наполняет помещение, выбивая воздух из легких.
– Тебя забыл спросить, сопляк, — ядовито цедит Иван и оборачивается ко мне:
– Если будут новости — звони, — а я не выдерживаю:
– Чтобы ты опять не взял трубку? — и отворачиваюсь, когда он пулей вылетает вон, сшибая что-то в коридоре.
Петр задерживает на мне тяжелый взгляд, а потом резко шагает навстречу, хватая за горло и прижимая к стене.
Я встаю на носочки, не успевая почувствовать испуг. Глаза, полные отчаянья, буравят во мне дыры:
– Если с ней вдруг что-то случилось по твоей вине, я убью тебя, сука. Собственными руками.
– Кишка тонка, — сиплю я и тут же чувствую, как разжимается хватка, а следом — как горит от удара ладонью щека. Вскрикиваю, не ожидая пощечины. — Пошел вон, — едва сдерживая слезы, отталкиваю Петра и отхожу прочь.
В доме становится тихо, и я выглядываю в окно, видя, как два темных автомобиля друг за другом скрываются за поворотом дома. Прижимаюсь к стеклу, думая, что я для них как крайняя мера. Только беда в том, что помогать мне не очень-то и хочется.
По лицу текут обжигающие слезы, но я не знаю, кого сейчас жалею больше — себя или Яну.
«Он близко», — шепчет внезапно четвертый голос, и я вцепляюсь в край стола, ожидая следующих фраз. «Жертва уже выбрана. Смерть уже рядом с ней, рядом»
Я иду на негнущихся ногах и вдруг ощущаю чужое присутствие. Оборачиваюсь и замираю от неожиданности: в коридоре, привалившись спиной к двери, стоит Толик.
Накатившийся животный ужас лишает меня дара речи.
– Привет, — он вскидывает голову и шагает вперед, не вынимая правой руки из кармана, а четвертый голос эхом вторит:
«Жертва уже выбрана».
Когда речь заходит о серийных убийствах, в книгах и фильмах рассказывают о неутолимой жажде, терзающей маньяка. О том, как он наслаждается вкусом и запахом крови, лишая жизни людей; об экстазе, накатывающем в момент, когда жертва испускает дух.
Ничего этого и в помине нет в моей жизни.
Убивать ради достижения цели; двигаться по намеченному плану. Все просто.
К сожалению, среди обычных людей почти нет равных мне. Тупые, безмозглые создания, не способные разгадать даже простого плана. Я двигаю пешек, приближаясь к победе, а противник все еще не понял, во что мы играем.
Остается два хода. Два хода, чтобы выиграть у него самое главное — и он станет очередным проигравшим. Никому не нужной, сломанной фигурой, без гвардии, окружающей короля. Разве моя вина в том, что он не справился и оказался намного глупее, чем кажется?
Я вглядываюсь в перепуганные женские глаза и вынимаю руку из кармана.