Глава 26

Появление младшего Доронина уже не вызывает удивления.

В отличие от брата, он заявляется с виски. Тонкий плащ переброшен через руку; всегда идеально сидящая рубашка выглядит мятой и застегнута через пуговицу.

Адвокат проходит мимо в обуви, хрустко ступая по осколкам. Молча усаживается напротив Ивана и пьет, ударяясь зубами о стеклянное горлышко бутылки.

Я решаюсь уйти в комнату, чувствуя себя лишней, но Петр останавливает:

– Садись. Помянем Яну.

Я все равно выхожу из кухни, чтобы обуться. Возвращаюсь назад, занимая место между двумя братьями. За это время адвокат находит где-то целый стакан и наливает его до краев, пододвигая ко мне.

– Пей, — чеканит, но я с отвращением смотрю на алкоголь.

– Я не могу так, — начинаю, но он ударяет рукой об стол, крича:

– Пей! — и я делаю залпом несколько глотков, давясь от обжигающего ощущения и кашляя после. — Вот так лучше, — произносит Доронин-младший, теряя ко мне интерес. — Скажи мне, Ваня, как ты смог проеб**ть все, что у тебя было?

Иван молчит. Думаю, что он и сам задается этим же вопросом.

– Почему она тебя выбрала, а? Сейчас жила бы со мной. Живая! Я ведь любил ее все эти годы, братец. Понял, да? Любил!

– Я знаю, — Иван смотрит перед собой, слегка пошатываясь. — Ты этого и не скрывал.

– А я для нее был подружкой. Она делилась со мной всеми проблемами. И когда ты, б**ть, дома не ночевал, и когда начал с этой дурой спать. На что ты ее променял? Вот на это? — Петр кивает на меня, и я не выдерживаю, встаю быстро, роняя с шумом стул под ноги.

– Пошел ты на х**, — раздается за спиной голос Ивана, и конфликт переходит на повышенные тона.

Я запираюсь в ванной, набирая номер Елены, стараясь не думать о том, сколько сейчас времени. Она долго не берет трубку, и в перерывах между гудками с кухни доносятся крики и звук ударов.

Я не вмешиваюсь; во мне зреет уверенность, что больше, чем синяками, эта драка не закончится, зато пар они выпустят.

«Все в порядке, сиди пока тут».

«Да ничего, у одного губа разбита, у другого фингал»

«Бабу надо было при жизни делить, дурачье»

– Да, — сонный голос профайлера останавливает поток комментариев.

– Лен, у меня на кухне два пьяных брата Доронина дубасят друг друга. Что делать?

В трубке раздается шуршание, тихий шепот, после чего девушка нехотя отвечает:

– Полпятого утра, Ань. Ладно, сейчас разбужу Антона и приедем.

Я благодарю ее, но она отключается, не дослушав. Нормальная реакция человека, которого разбудили посреди ночи.

К их приезду Иван и Петр успокаиваются; адвокат расхаживает с синяком под глазом, Иван прикладывает бутылку к распухшей губе. Я сижу в комнате с томиком Ахматовой, прислушиваясь к уличному шуму, и когда сквозь приоткрытое окно доносится звук подъезжающей машины, выхожу открыть дверь.

Лена хмуро переступает через порог; за спиной тихой тенью маячит Антон, прикрывающий ладонью зевающий рот.

– Обувь не снимайте, — пропуская их вперед, предупреждаю я.

– Я первый, — Антон останавливает Лену, проходя на кухню вперед нее. Тесное пространство не позволяет уместить всех присутствующих, поэтому я решаю не присоединяться к толпе.

От головной боли, усталости и алкоголя я начинаю плохо соображать. Перед глазами пляшут темные точки, и мне хочется лишь одного: остаться в одиночестве и с головой укрыться одеялом.

Присутствие людей утомляет, поэтому, когда в зале появляется Антон, я почти не реагирую на него.

– Лена сегодня уже пыталась поговорить с Ваней, — заводит мужчина разговор, поневоле привлекая мое внимание, — но он послал нас. Нельзя его за это судить, но… мне неприятно, когда так поступают с любимой женщиной.

– Антон, днем убили Яну, какую реакцию ты ждешь? — я защищаю Ивана, немного раздражаясь от слов собеседника. Собеседник выбрал явно не того человека, чтобы делиться своими проблемами.

– Знаешь, вся эта ситуация меня порядком напрягает. Я тебе не жалуюсь, просто хочу заранее предупредить: скорее всего, в ближайшее время я увезу Лену куда-нибудь подальше.

– А ты ее мнение спросил?

Антон молчит, разглядывая что-то над моей головой. Я жду ответа и пытаюсь разобрать слова в тихом бормотании профайлера.

– Она не согласится. Но я боюсь, что увлекшись всем этим делом, она перетянет проблемы на себя. Ее навязчивое желание всех спасать и помогать каждому встречному может выйти боком. Если честно, я против и того, чтобы Лена занималась тобой. Не в общем, а с тем рвением, с которым она кидается тебе на помощь.

– Почему?

– Это морально истощает ее. Мне хочется, чтобы моя женщина была спокойной, домашней, уютной — такой, как в день нашего знакомства. А с делом об убийстве я вижу дерганую, взволнованную Лену. Никто не думает о том, удобно ей или нет ехать посреди ночи на помощь Ивану или бросать все дела по первому твоему звонку.

Чувствую угрызения совести: и вправду, ни разу мне не приходила мысль о том, вовремя ли я. Лена — тот человек, на чью помощь эгоистично рассчитываешь в любой момент, не задумываясь об удобствах.

– Я поняла тебя, — Антон вызывает уважение своей заботой о близком человеке. Мы смотрим в глаза друг другу, и он виновато извиняется:

– Не хотел никого обидеть или задеть.

– Ты поступаешь правильно.

– Я просто люблю ее.

Лена заглядывает в комнату, потирая ладонью лицо:

– Я поговорила с ребятами. Думаю, им нужно просто выспаться. Я вызвала им обоим такси. Ты тоже ложись.

– Лена, — я мнусь, словно разучившись говорить вежливые слова, — спасибо тебе за все. Спасибо.

Она устало улыбается и машет рукой:

– Обращайся. Желательно, в дневное время суток.

По очереди уезжают сначала профайлер с Антоном, следом — Петр. Иван выходит в коридор, наблюдая молча, как собирается брат. Когда мы остаемся с ним вдвоем, я застываю, страшась сказать что-то не то.

– Иван, — зову его, привлекая внимание. — Если тебе нужна завтра моя помощь…

– Аня, — он смиряет меня тяжелым взглядом, заставляя сердце стучать быстрее. — Все кончено. Не строй иллюзий.

– Но…

Я пытаюсь объясниться, с трудом подбирая правильные слова, однако Доронин перебивает:

– Больше никаких жертв не будет, — и выходит, забывая закрыть за собой дверь.

На диван я укладываюсь в полной уверенности, что долго не смогу заснуть, но, на удивление, усталость берет свое. Едва голова касается подушки, я почти тут же проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.

Просыпаюсь, не понимая, сколько времени. Долго лежу под одеялом в позе эмбриона, прижимая колени к груди. Равнодушное оцепенение длится все последующие часы, пока я выгребаю мусор из кухни, отмываю кровавые пятна со стен. На кухне пахнет сигаретами и пролитым мимо стакана алкоголем. Протираю стол, двигаясь как робот, распахиваю окна настежь. Рука тянется к сигаретам, но открыв пачку, с отвращением отбрасываю ее назад.

Чтобы вырваться из апатии, выхожу во двор. Кроссовки все еще сохнут, поэтому ощущаю себя немного странно, идя выбрасывать мусор на каблуках.

– Привет, — Кирилл закрывает автомобиль, стоя ко мне спиной, но именно сейчас я нуждаюсь в том, чтобы поговорить хоть с кем-нибудь на отвлеченные темы. Он оборачивается удивленно, словно не ожидая меня здесь увидеть:

– Ну здорово, — и замолкает, сжимая плотно губы.

– Как дела? — видеть соседа таким молчаливым неожиданно, и это сбивает меня с толку.

– Порядок. Ты как? Жива-здорова?

– Да, — сцепляя пальцы в замок, понимая, что разговора не выйдет.

– Ну ладно тогда. Пока, что ли, — он машет рукой, направляясь в сторону подъезда вразвалочку. Устало сжимаю двумя пальцами переносицу, ощущая себя одинокой со всех сторон.

«Иволга, — думаю я, отправляясь к остановке. — Еще есть она. Родители. Я не одинока».

Дорога до психбольницы отвлекает от вчерашних событий, кажущихся теперь странным, мрачным сном.

Я прохожу в отделение по узенькой бетонной дорожке через внутренний двор, минуя пропускную систему. Высокие заборы скрываются за тополями, загораживающими добрую часть пространства. Зарешеченные мрачные окна молча взирают на меня со всех сторон в немом удивлении; на пути мне не попадается ни одного человека.

Птичий гомон смолкает, стоит только перешагнуть порог. Я оглядываюсь в поисках знакомых лиц и шагаю к одной из безымянных женщин, работающих тут.

– Мне надо Иволге передать кое-что.

– Не получится, — она прячет глаза, делая вид, что занята очень важным делом.

– Почему? — хмурюсь я, готовясь к любому ответу, но следующие слова все равно внезапны:

– В изоляторе она, — и добавляет почти неслышным голосом, — вряд ли в этот раз оправится, уже как овощ.

Я не могу ровно стоять; отхожу, не произнеся ни звука, и, пошатываясь, бреду обратно. Нина, Нина…

Гомон городской суеты погружает в транс; я слышу далекие звуки автомобильных гудков и двигателей, разговоров, пение ночных птиц. Город, продолжающий жить, несмотря ни на что. Город, среди прохожих которых таится убийца, на чьи поиски меня вызволили из этого ада.

«Где он?», — раз в сотый задаю вопрос шептунам, но они молчат и издают звук, похожий на шум двигателя. «Лентяи!».

На обратном пути принимаю решение, собирая остатки воли в кулак.

Захожу в квартиру, уже мысленно прощаясь с ней.

Пакую вещи с мыслями, что временно можно побыть у родителей; долго думаю, не оставить ли мобильник и с сожалением кладу его на стол. Так будет лучше.

Проходя мимо почтового ящика, замираю — а не положить ли ключи туда, но он не закрывается на замок, а расшвыриваться чужим имуществом — некрасиво. Ладно, отдам при встрече, а что ее не избежать — яснее ясного. Серийник до сих пор разгуливает на свободе, шептуны молчат, а мое фото без глаз валяется где-то в квартире.

Застреваю с сумкой между двух дверей парадной, цепляясь за ручку, и вижу боковым зрением, что в темном тамбуре кто-то есть. Торопливо дергаю ее на себя, но тень скользит ко мне и зажимает рот быстрее, чем я успеваю закричать. Он нажимает мне на точку между шеей и предплечьем, и дикая боль пронзает тело, парализуя правую сторону. Вещи из обессилевших пальцев соскальзывают на пол, и я ощущаю, как руки в перчатках прижимают меня ближе к себе.

– Мотылечек, — ласково выдыхает он в ухо, — давно не виделись.

Я не могу ответить, да и пошевелиться тоже, превращаясь в вынужденного слушателя. Мне не страшно, — противно. Кажется, будто от перчаток пахнет кровью, и кровь эта — Солнце и Яны, и всех тех жертв, что есть еще на его совести.

– Далеко собралась? Теперь пришло время твоей партии. Пока Иван занят оплакиванием супруги, мы с тобой займемся делом. Сейчас поднимемся в квартиру, и только попробуй пикнуть.

Но я не могу издать даже звука, разглядеть лицо маньяка. Он поднимает сумки и толкает меня перед собой. Я ощущаю спиной, как упирается что-то острое под лопатку слева. Заточка? Нож? Острый скальпель, которым он режет крест-накрест животы своих жертв?

Мужчина уверенно достает из кармана моей куртки ключ, открывает дверь, заталкивая меня первой. Звук закрываемого замка за спиной отдается колокольным набатом.

Мы остаемся один на один, и теперь я, повернувшись, впервые могу рассмотреть преступника. До боли знакомое лицо, которое я столько раз видела вблизи. Его губы улыбаются, будто больше всего на свете он сейчас рад видеть меня, но стоит взглянуть в глаза, как тут же становится ясно — в нем нет ничего доброго. Пустые, мертвые, с выражением, будто он оценивает, как лучше тебя разделать — вдоль или поперек.

На нем темная футболка с длинными рукавами, джинсы, тонкие перчатки. Он шагает на меня, тесня, и вдруг впивается в губы долгим поцелуем, после которого, кажется, будто насиловали в рот. Я утираюсь рукой, с отвращением глядя на мужчину, вспоминая, что совсем недавно ему нравилась другая.

– Дуй в комнату, мотылек, — убийца выглядит недовольным, возможно, ожидая другой реакции на то, что я узнала его и что не догадалась раньше. С него слетает вся красота, обнажая неприглядную правду. Мы устраиваемся в зале так же, как обычно с Ваней: я, поджав ноги, на диване, он — на кресле напротив.

Меняются герои, локации остаются прежними.

– Закрой занавески и не глупи. У нас с тобой полно времени, чтобы поговорить по душам.

– У тебя есть душа? — искренне удивляюсь я, выполняя его распоряжение. Для себя решаю, что лучше всего с приказами не спорить, демонстрировать покорность, но выпытать все, что у него на уме. Главное, не умереть бы до того, как появится возможность поделиться услышанным.

– Уже нет.

– Продал?

– Продал.

– Почем нынче души? — с задернутыми шторами в комнате становится темно и почему-то холодно. Он не отвечает, испепеляя меня взглядом. — Ладно, давай на чистоту. Зачем тебе все это нужно?

– Мы еще поговорим об этом.

Я зову его тем именем, которым он представлялся обычно, и вдруг понимаю. Оно ненастоящее — так же, как и все, что было увидено раньше.

– Тебя зовут не так, да? — убийца не возражает:

– Можешь называть, как душе угодно. Какое имя нравится тебе, мотылек?

Я задумываюсь. Почему-то это кажется мне важным.

«Назови его бабочкой»

«Вспомни Мертвую голову!»

«Первый человек».

– Адам, — после паузы, когда вспоминаю прочитанное о бабочках, с подсказкой шептунов, говорю громко. Нет, он не вздрагивает, не выдает себя ничем, но я знаю, что угадала. А еще безумно радует, что голоса снова со мной — вот уж никогда прежде бы не поверила, что мне будет их не хватать.

– Очень интересно. И почему тебе пришла в голову такая мысль? — холодно спрашивает Адам. – Кто ее тебе нашептал?

Я не знаю, что ответить: кажется, будто он знает про моих шептунов, и они вдруг начинают бояться его. Не как человека, а как потустороннего монстра, способного добраться до бесплотных голосов.

«Он может отнять у нас слова!»

«Ты не знаешь, как страшно — безмолвие!»

«Сожги его на хрен!»

– Догадка. Бабочки твоих рук дело? Морфо дидиус, Инахис Ио. Какая же из них больше всего пугает людей? Ахеронтиа Атропос, Адамова, или Мертвая голова, — я говорю так уверенно, будто читаю по написанному, вспоминая яркие страницы книги.

«Я хочу помочь тебе», — тихо шелестит четвертый голос, подсказывающий ответы, и мне хочется верить, что она сможет спасти меня.

– Теперь я понимаю, что нашел в тебе сам начальник УГРО. Безумная и гениальная девочка, влезшая в чужую семью. Иван даже разводиться пошел, — правда, заодно думая, будто спасает Яну от меня.

– Не дави, пожалуйста, на больную мозоль. Я и так чувствую себя виноватой, можешь не распинаться особо.

Он делает почти незаметное движение ногой, и я ощущаю острую боль в коленке. Сволочь.

– Не обязательно пинаться. Я отлично понимаю человеческую речь, когда не на лекарствах.

– А ты забавная, Мотылечек.

– Забавные — это, знаешь ли, пудели. Или йоркширы. А мне, как девушке, хочется других слов в свой адрес. Почему ты убиваешь? — без перехода задаю следующий вопрос, но сбить его не выходит. В холодных глазах собеседника — насмешка.

– Мне надоело, что ты много болтаешь, — он подходит ко мне и снова зажимает рот ладонью. — Тебе осталось жить не так много, будь добра, веди себя напоследок, как подобает приличной даме.

Слова эти сказаны с такой обыденной интонацией, будто мне сообщают, что на улице идет дождь или что завтра — четверг.

– Я же нравлюсь тебе, – произношу, как только он освобождает мне рот. Нужно давить на все педали, провоцировать, нужно заставить его говорить.

– Нравишься. Мы можем даже переспать с тобой, — добродушно отвечает Адам. Я не знаю, чего ждать от него в следующую минуту, да и молчать не могу.

– Я подумаю над твоим предложением. И все же, расскажи, почему ты так поступаешь? Что за особое отношение к Доронину?

– Пока не время. Предлагаю поужинать.

– Раз предлагаешь, то и готовь сам, — пожимаю плечами.

– Топай вперед, и без глупостей, — он указывает в сторону кухни, и я прохожу мимо него. На столе телефон, и мне нужно придумать хоть какой-то способ схватить мобильник и позвонить Ване. Не возьмет — включится голосовая почта, пусть записывается часть разговора.

Мы устраиваемся на кухне: я — на стуле возле окна, Адам — разглядывает содержимое холодильника. Напустив отсутствующее выражение лица, лихорадочно соображаю, как лучше поступить.

«Обожди немного»

«Ешь, не торопись»

«Усыпи его бдительность»

И я слушаюсь, доверяясь своим шептунам.

«Хоть в этот раз не бросайте меня, девочки!»

И они клянутся, что будут рядом до последнего вдоха.