Глава 2

Реальность возвращается со звонком телефона Ивана. Он коротко отвечает, не отводя глаз от дороги, а я пытаюсь угадать, что говорит ему собеседник, но мысли разбегаются, не желая складываться во что-то определенное.

Путь занимает двадцать три минуты, и я слегка расстраиваюсь, когда понимаю, что он уже закончен. Хочется ехать и ехать, подальше отсюда, подальше от самой себя.

– Неужели никаких вопросов? — ровным тоном произносит мужчина, когда мы заезжаем во двор со старыми пятиэтажками, спрятанными за разросшимися деревьями. Балконы выкрашены голубой краской, и кажется, будто за ветками прячутся кусочки неба. Я с интересом перевожу внимание на него, замечая в щетине на лице среди черных волос — рыжие, переливающиеся на солнце медью. Это кажется таким необычным, что я почти тянусь, чтобы коснуться его лица. Но не касаюсь.

– Вопросов много, но думаю, что ты все равно расскажешь ровно то, что я должна знать. Когда придет время. Правильно?

– Правильно, — впервые собеседник расплывается в подобии улыбки, а я отвечаю ему тем же, с удовольствием отмечая, что еще не растеряла навыки общения с незнакомыми людьми. Мне нравится, как улыбается Иван, и сам он — как мужчина, но разгуляться фантазии и думать на эту тему себе запрещаю. Хотя голосам все равно, они вожделенно обсуждают его от и до, и я стараюсь не вслушиваться в этот треп, чтобы не краснеть перед ним, думая о сильных руках, прессе под поло и всем прочим, что успевают оценить шептуны. — Поднимемся, там все объясню.

Третий подъезд, третий этаж, тридцать седьмая квартира. Одна комната, маленькая кухня, старая мебель. Пыль на полках, запах одиночества. Я стараюсь дышать ртом, чтобы не чувствовать амбре пустоты.

– Это явно не твой дом, — говорю, прочерчивая пальцем полоску на телевизоре. Она делит экран почти напополам, напоминая трещину, и я добавляю к ней несколько мелких линий, делая что-то похожее на многоножку. Еще не лучше.

– Вижу, логично мыслить в дурдоме тебя не разучили, — ничуть не смущаясь, заявляет начальник.

– Деликатностью ты не страдаешь. Хотя… убойный отдел, что с вас взять, — пожимая плечами, устраиваюсь на диване. По выражению лица Ивана понимаю, что контакт между нами налажен, однако не обольщаюсь. Не просто так меня вытянули из больницы для преступников. Чаще всего оттуда только на погост. Я помню это и делаю мысленную пометку — никогда не забывать.

– Осведомленность радует. Но давай ближе к делу, — мужчина усаживается напротив в старое деревянное кресло, обитое чем-то плюшевым под накидкой, как была когда-то у моей бабушки, и вытягивает вперед ноги. Я свои поджимаю, обхватывая руками, готовая слушать. — Петра Сергеевича помнишь? — я молча киваю, подстегивая продолжать беседу. — Он рассказал, как ты помогла ему тогда… Аналогичная помощь нужна и мне. Справишься?

– Я не могу ничего обещать, — честно признаюсь, мотая головой. — А если мне просто повезло?

– Найти три трупа — это не везение, а…

– Закономерность, — невежливо перебиваю, — я не экстрасенс, я не гадалка. У меня параноидная шизофрения, я слышу голоса, даже сейчас. Недавно меня держали в изоляторе. Весна, обострение. Не слишком ли велик риск делать ставки на такого помощника?

Иван отмахивается, словно ему все равно, что перед ним невменяемый человек. Это даже оскорбляет, и я хмурюсь. Не такие правила я расписывала себе.

– Да хоть черти пусть перед тобой пляшут, только помоги мне его найти.

– Удобно, да? Взять дурочку, которая для вас будет ищейкой, забыв, что она нездорова, и пользоваться ею в своих целях. А потом что? Когда найду? Обратно, в психушку?

– Если поможешь, тогда постараемся снять диагноз, — я не выдерживаю и хохочу:

- А если – нет? Если вдруг окажется, что Петр Сергеич со мной на пару шизиком был, или навыдумывал баек разных на старости лет? Если я буду бесполезной, если станется, что мои способности после галоперидола и аминазина — пропали?

Руки Ивана скрещены на груди, вытянутые ноги — одна на другой. Всем своим видом демонстрирует, что закрылся от меня. Да пожалуйста, больно надо. Обратно в психушку я все равно не вернусь, и сейчас мне нужны гарантии.

– Я в любом случае помогу тебе. Если ты будешь стараться. Вне зависимости от результата.

– Начинай сейчас, — равнодушно произношу я. — Тогда Петр Сергеич чуть не умер. Ты тоже не бессмертный, а я не хочу стать овощем, — я стараюсь добавить как можно больше холода в слова, но не понимаю, выходит у меня или нет.

– Торговаться ты любишь, — усмехается он. — Ладно, Басаргина, вот тебе мое слово — можешь перестать считать себя дурочкой. Но и шибко умной тоже не стоит становиться, — Иван собирается что-то добавить еще, но снова прерывается на назойливую трель мобильного. Видимо, на этот раз игнорировать звонок он не может, выходит на кухню, позволяя мне остаться наедине с собой.

Я перевожу дух. Разговор отнимает последние силы, которых и так не очень много. Я чувствую тепло под носом и бросаюсь в ванную, чтобы умыть лицо от крови. В последнее время такое случается со мной все чаще, впору бы испугаться… Но не пугаюсь. Я бы сказала, что это голоса творят такое с моим организмом, — они-то любят кровь, но вслух такие мысли озвучивать опасаюсь, даже себе в них признаваться. Проще поверить, что я сумасшедшая, — с этим уже смирилась, — чем в то, что они нечто большее, чем слуховые галлюцинации.

Отражение в зеркале не радует. Давно я не видела себя со стороны. Темные глаза с мешками под ними, стрижка под тройку, сухие потрескавшиеся губы. Одежда, в которой я поступила в больницу, все еще кажется чем-то чужеродным после тонких свободных пижам, рвущихся от малейшего резкого движения.

Я медленно и тщательно умываюсь, ожидая, когда из носа перестанет течь, а поднимая голову, вижу в зеркале стоящего за спиной Ивана. Он возвышается надо мной, разглядывая через отражение. На лице — минимум эмоций, и невозможно понять, что у него в голове.

– Мне нужно срочно ехать. Как освобожусь, вернусь, привезу продуктов. Чай, сахар, кофе — в шкафу. Тебе же можно? — последний вопрос он задает уже из коридора, обуваясь.

– Я же теперь не дурочка, могу все. В разумных пределах, — повторяю его почти дословно и улыбаюсь. Иван хмыкает, машет рукой и закрывает за собой дверь на ключ.

Места новые, запоры — старые.

После его ухода первым делом снимаю с себя все вещи. Старая стиральная машинка, с вертикальной загрузкой, стоит возле раковины. Борясь с защелкой несколько минут, включаю ее, а потом залезаю в душ. В больнице банный день раз в две недели и, может, даже благо, что меня лишили длинных волос. Не помню, сколько раз я намыливаю голову и тело, и простые шампунь и гель для душа в этот момент пахнут самыми дорогими духами. Набрав ванну на две трети, сижу в ней, разглядывая синяки на коленках, — кажется, они не проходят со школы, — я вечно ударяюсь.

Меня тянет в сон, и я с удивлением понимаю, что день подошел к концу. После душа заворачиваюсь в полотенца и развешиваю одежду сушиться на натянутых над ванной веревках. С трудом застилая кровать найденным в шкафу постельным бельем, засыпаю почти на ходу, и в десять минут десятого ныряю под прохладное, мягкое одеяло, думая, как мне повезло. Но правда ли это?..

Утро начинается с громких криков соседей во дворе. Открываю глаза и минуту пытаюсь понять, где я, напряженно глядя по сторонам. События вчерашнего дня мелькают перед глазами, а голоса утешающе шепчут, что все в порядке, они еще рядом.

– Вот уж радость, — потирая лицо руками, отправляюсь на кухню, чтобы поставить чайник. Ночью я просыпалась несколько раз, с непонятным ощущением на душе. То ли тоска, то ли одиночество так действует, а может, я просто отвыкла от тишины. Там звуки не смолкают ни на мгновение, день сменяется такой же шумной ночью: разговоры санитаров, вой, шепот, стоны больных. Интересно, когда получится забыть весь этот ужас? И получится ли?

На завтрак я пью чай с сахаром, от души наложив себе три полных ложки. Иван вчера так и не приехал, и я, томимая его ожиданием, одеваюсь в наполовину высохшие футболку и джинсы и усаживаюсь в кресло с найденной в туалете книгой.

Содержимое почти не откладывается в памяти, потому что мысли мои заняты событиями, которые произошли семь лет назад. Именно об этом говорил вчера полицейский, вспоминая Петра Сергеича.

Был он соседом моей бабушки и частенько нам приходилось пересекаться у нее в гостях. К тому времени тайны в том, что я слышу голоса, уже не было. Дважды мне довелось оказаться в больнице — в подростковом возрасте и после окончания школы, но те условия, по сравнению с последними годами жизни, были раем на земле.

В очередной из визитов дяди Пети, когда тот сидел с задумчивым видом, глядя на сирень за окном, я вдруг брякнула:

-–Ищите за старым мясокомбинатом. С собаками ищите, так не найдете.

Сказала и тут же пожалела, поняв все по тому, как вытянулось лицо соседа. Бабушка шикнула и погнала с кухни, всовывая в руки пирожок со смородиновым вареньем и что-то шепча Петру Сергеевичу. Не знаю, что она говорила ему, — кроме того, что у меня не все дома, — но ушел он довольно быстро. А явился через несколько дней, уже с тортом: стоило мне только перешагнуть порог бабкиной квартиры, как и дядя Петя постучался следом.

Молчал, ждал, когда окажемся с ним на кухне вдвоем, а после начал:

– А мы нашли ведь. За мясокомбинатом, — я кивнула, абсолютно не интересуясь подробностями. Догадывалась, о чем идет речь, но в прошлый раз просто озвучила ему настойчивые вопли шептунов, не в силах слушать их громкие речи. Всего лишь хотелось, чтобы они ненадолго заткнулись.

Еще два раза я называла ему места, где стоит искать. Чувство, что и от моего бестолкового существования есть польза, приятно грело душу. Дядю Петю я успела полюбить. Он искренне интересовался тем, что происходит в моей голове, а я, наверное, впервые, кому-то рассказывала про шептунов, про то, как они помогали решать контрольные и поступить на бюджет, набрав максимальное количество баллов за тест.

– Обычно их трое, — объясняла я соседу. — Хотя по голосу, если так можно выразиться, их нельзя отличить. Вы сами замечали, что ваши мысли в голове говорят каким?.. Мужским? Женским? Вашим голосом? — дядя Петя надолго задумывался, а я продолжала. — А никаким. Его просто нет. Есть интонации, знакомые выражения, все на этом. Шептуны все с одинаковым «никаким» голосом, но мне удается различать их.

Есть еще один, четвертый. Он тише остальных, появляется реже и говорит по делу, но… странные вещи. Да, черт возьми, и для шизофреников что-то может казаться странным. Именно этот, четвёртый, голос подсказывал Петру Сергеевичу, где искать очередную жертву маньяка, а в том, что они будут, никто не сомневался.

После третьего тела он четко сформулировал вопрос — где искать убийцу.

Ответа я не знала, и две недели, что сосед исправно ходил к нам в гости и вел беседы, мы разговаривали, разговаривали, но помочь ему не удавалось. Очень хотелось, чтобы это время не заканчивалось. В семье никому дела не было до того, о чем мы беседовали. Мама с папой стали довольно холодно относиться ко мне после первого лечения в стационаре, когда я призналась, что голоса так и остались со мной.

– Не говори о них вообще ничего! — строго заявляла мама, будто от того, что молчишь о болезни, она исчезнет. Какие глупости…

И вот дядя Петя с тех пор стал моим единственным собеседником, принимавшим меня такой, какая я есть. Бабушка поощряла наши беседы, выходя прогуляться, и даже не думая о том, что мы обсуждаем с соседом кровавые преступления.

В конце концов, мысль о том, чтобы помочь найти преступника, отняла у меня покой. Голоса, как назло, притихли, не давая дельных советов, а четвертый и вовсе натужно молчал. Пытаясь хоть как-то расшевелить его или придумать способы управления тем, что творилось в моих мозгах, я возвращалась от бабушки к маме пешком, проходя пять троллейбусных остановок за полчаса. Глядя себе под ноги, на темные кеды, перепачканные в дорожной пыли, я отдавала мысленные приказы, удивляя шептунов. Такие тренировки были во благо: мне впервые удалось заткнуть голоса по собственной воле, правда, ненадолго. После они ворчали, ограниченные в своих возможностях, но я ликовала и от таких результатов.

И вот однажды, стоя на остановке, разглядывая табло с расписанием движения маршруток, четвертый голос ожил.

«Бородатый, темный, сзади, бойся!» — сбивчиво шептал он, будто его мог услышать кто-то, кроме меня. Неторопливо обернувшись, я увидела профиль симпатичного мужчины. Небрежная щетина, темные волосы, красные джинсы. Меньше всего он был похож на маньяка, больше на студента — третьекурсника. Молодой человек обратил на меня свой взгляд, я застенчиво улыбнулась, а в голове творился форменный беспорядок. Теперь уже все четыре голоса кричали, что нам нужно бежать, спасаться, звать на помощь, пока не поздно, но я шикала на них, продолжая знакомство. Мы дошли с ним до аллеи в парке, и мне, несмотря на страх, до жути было приятно со своим спутником, Сергеем. К тому времени друзей у меня почти не осталось, и жгучий дефицит общения мог выйти боком. Мы провели вместе час, поедая мороженое, договорились о новой встрече и расстались. Я отказалась от попытки проводить меня, запрыгнула в первый попавшийся автобус, ощущая себя, по меньшей мере, шпионом, после чего дворами добралась до бабушки. Петра Сергеевича дома не было, родители отняли у меня сотовый, и я чуть не довела до обморока бабушку, заставляя ее найти соседа любыми способами. Через двадцать минут мы дозвонились до его работы, еще через сорок минут он был у нас, и я рассказывала ему о нашем свидании в подробностях.

– Пожалуйста, если это все-таки не маньяк, если я ошиблась, не говорите о моем участии в деле, — в конце беседы слезно попросила соседа. Обидно было, что обративший на меня внимание парень — убийца, ведь кроме воплей шептунов, ничего больше не указывало на то, что он и есть тот человек, которого мы ищем.

На назначенную встречу Сережа не явился, искали его недели полторы, но описание, данное мною, помогло. Преступника задержали, он ранил дядю Петю и на первом же допросе сознался во всех деяниях. Следующей жертвой маньяка должна была стать я.

И столько лет спустя, мне снова придется делать то же самое — помогать в поисках убийцы. Только вот справлюсь ли я?