Глава 28. Юми

В зале ещё не началась новая тренировка и в тренерской повисла густая, почти осязаемая тишина. Сижу на полу в позе лотоса, ладони лежат на коленях, глаза закрыты, а внутри развороченное поле боя, по которому разбросаны обломки доверия, осколки нежности, в небо столбами поднимается ядовитый дым. Боль слишком живая, она пульсирует в висках, сжимает горло, ноет там, где была самая уязвимая часть меня. Я не пытаюсь ее заглушить. Не пытаюсь убежать. Я дышу…

Вдох.

Я признаю свою боль.

Выдох.

Принимаю её существование. Разбираю по кусочкам, как разбираю сложный иероглиф на составляющие.

Вот боль от предательства. Вот стыд за свою наивность. А вот ярость от беспомощности.

Внимательно смотрю на них в разных и очень понятных мне образах, называю своими именами, потому что только так можно перестать бояться. Отпускаю…

Не в никуда. Я просто перестаю сжимать их в кулаке. Перестаю носить в себе, как раскаленный уголь.

Раз, два, три…

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Боль не исчезает. Нет. Она замерзает. Превращается из обжигающей лавы в холодный, тяжелый, но цельный камень. Его можно положить на полку и жить дальше. Внутри становится тихо, пусто и холодно. Но это лучше, чем огонь. Лёд — это что-то более стабильное, это покой, если его не будить новой порцией огня. Я не буду. Пусть спит.

Деликатный стук в дверь выводит меня из транса. Я снова на полу тренерской, рядом старый диван, на столе кружка с новой порцией горячего чая. Значит я глубоко ушла в себя. Хорошо. Думала, не получится, но я достаточно долго училась контролю. Снова справилась, не сгорела. Была на грани, если честно. Пустота сейчас лучше любых проявлений эмоций. Она мое спасение.

— Юми, дети через пять минут, — Голос тренера из-за двери звучит глухо и спокойно.

— Спасибо за чай, — отвечаю ему.

Слышу короткий смешок и удаляющиеся шаги. Поднимаюсь с пола, обнимаю кружку озябшими ладонями и делаю несколько глотков очень горячего чая, его температуру все это время поддерживала электрическая подставка.

Переодеваюсь в запасную форму. Тренер держит ее для тех, кто приходит на пробные занятия в его зал. Ткань грубая, безликая. Она отлично отражает все происходящее у меня внутри.

Поправляю штаны, пояс, и выхожу в зал. Десяток пар глаз, полных восторга и обожания, устремляется на меня. Они такие чистые. В их взглядах нет ни капли лукавства, расчета или жалости. Дети как сосуды, наполненные любовью своих родителей и светом этого мира.

— Юми сегодня будет нам помогать, — сообщает им тренер. На лицах детей появляются довольные улыбки. — Покажешь базовую стойку и блок от прямого удара, — он просит меня. — И проследи, чтобы у всех правильно работала стопа. Пятка на пол не опускается.

Киваю. Дети выстраиваются в шеренгу. Я занимаю позицию напротив.

— Смотрите, — говорю я, и голос звучит ровно, а внутри ледяная пустота. — Вес тела всегда на передней части стопы. Как будто вы птица, готовящаяся взлететь. Можете на секунду закрыть глаза и представить, что вы такие же легкие, ловкие и в то же время сильные, ведь птицам приходится справляться и с непогодой, и с сильным ветром.

Показываю движение. Их маленькие, гибкие тела старательно повторяют. Подхожу к самому маленькому, аккуратно поправляю его плечо.

— Вот так. Молодец.

Он сияет, и что-то ледяное внутри меня тает на сотую долю градуса. Их энергия, их смех, их полное отсутствие фальши наполняют зал, а заодно по капле наполняют и меня. Я не чувствую счастья, но я чувствую покой, ровный, безликий, бесцветный. Дышу глубоко, чувствуя, как раскрываются легкие.

Мы заканчиваем тренировку.

— Мы сегодня отлично поработали, — хвалю детей.

— Согласен, — поддерживает тренер.

Малышня окружает меня со всех сторон и засыпает вопросами:

— Юми, а ты давно занимаешься?

— А тебе не больно, когда падаешь?

— А покажешь ещё тот крутой удар ногой?

Я нахожу в себе силы улыбнуться и ответить каждому, потом мягко, но настойчиво направляю их к родителям.

— Спасибо, — обращаюсь к тренеру, когда зал пустеет. Он смотрит на меня своим мудрым взглядом.

— Ты справилась. Сегодня я снова горжусь тобой. А теперь тебе нужно отдохнуть. Ступай, — отпускает меня.

Я решаю принять душ здесь. Горячая вода смывает пот, но не может смыть тяжесть ледяной глыбы внутри меня. Я долго стою под упругими струями, позволяя им свободно стекать по обнаженному телу. Затем насухо вытираюсь и одеваю то, в чем пришла сюда.

Высушив волосы, прощаюсь с тренером и выхожу на улицу. Город живет своей жизнью, а я шагаю сквозь него словно призрак. Внутри опустошение и усталость, думать ни о чем не хочется. Единственная мысль возникает в моей голове. Она теплая и ясная. Я позволяю ей задержаться немного дольше: «сейчас бы домой. К Лие, Мирону, племянникам. Сесть у камина, заварить чай и просто молчать».

Может и правда поехать к ним? На пару дней. Там лес, река, воздух, наполненный ароматом хвои.

Решение ещё не созрело, но я уже подхожу к своему подъезду. И вижу того, кто разворотил все внутри меня. Семён…

Сгорбившись и натянув на голову капюшон, он сидит на спинке скамейки и смотрит прямо на меня. Бледный, будто выгорел вместе со мной в те минуты кошмара. Я не злорадствую. Мне даже жаль его сейчас, у меня ведь есть преимущество. Я училась контролировать душевную боль, а он — физическую.

Делаю вид, что не замечаю его, прохожу мимо, к двери. Чувствую, как он поднимается и идет за мной. Не оборачиваясь, захожу в подъезд и ступаю на лестницу. К моей квартире поднимаемся вместе. Я открываю ее, шагаю через порог и закрываюсь внутри, крепко сжимаю дверную ручку.

— Даже у приговоренных к казни есть право на последнее слово, — произносит он из подъезда.

Он прав. Отказ выслушать — это тоже форма мести. А мстить ему я не собираюсь.

Открываю дверь.

— Говори, — смотрю прямо в усталые глаза.

Мы замираем через порог друг от друга. Дышим почти синхронно, только я ровно, а его вдохи и выдохи рвутся на части. Я не тороплю, вижу, как он морщит лоб, подбирая слова, а затем все же начинает говорить: о Ладе, о чувствах к ней, о своем старом, невысказанном гневе на Демьяна. О том, как эта ярость копилась в нем, как отравляла каждый день его жизни. О том, как вначале мысль использовать меня против Демы действительно была, и в какой-то момент она казалась ему единственным выходом.

— Но это было в самом начале, Юми, — его голос срывается на хрип. — Потом… — он выдыхает и делает новый глубокий вдох. — Потом все стало настоящим. Ты настоящая, Юми! Разговоры, прогулки, твои улыбки… Я быстро перестал играть в это дерьмо. Я захотел узнать тебя настоящую. Такую невероятную девушку, каких я никогда раньше не встречал. Я почти забыл обо всем и просто жил, когда мы проводили время вместе. И когда твой брат появился, этот старый демон взял и вырвался из меня. Это была не ярость на тебя. Это была ярость на него. На прошлое. А ты просто…. Фак! Ты оказалась между нами, и я всадил в тебя нож, чтобы ранить его. Самый подлый поступок в моей жизни. Прости меня, Юми…

Семён замолкает, переводя дух. Я тоже молчу. В моей голове рождается ясная и холодная мысль, как тот лед, что я положила к себе в душу:

Прощение не для него. Оно для меня. Это мой шанс снова стать свободной. Пока я держу в сердце эту обиду, эту боль, я всё ещё его пленница. Я всё ещё та девушка, которой воспользовались. Но если я разожму кулак и выпущу раскаленный камень, он перестанет жечь мне ладонь. Так же и с обидой. Я отпущу ее и смогу идти дальше. Не потому, что Семён этого заслужил. А потому что я заслуживаю мира.

Смотрю на Сэма, и принимаю ещё одно важное решение в своей жизни:

— Я тебя прощаю, Семён, — произношу вслух.

Он вздрагивает, поднимает на меня взгляд, полный непонимания.

— Твоя совесть может спать спокойно. Я больше не злюсь на тебя, — как всегда, честно продолжаю я. Делаю небольшую паузу, глядя ему прямо в глаза, и заканчиваю наш разговор: — Прощай.

Он открывает рот, хочет что-то сказать, но слова застревают у него в горле. В его глазах читается не облегчение, а новая, ещё более глубокая боль. Я мягко закрываю дверь, прислоняюсь к ней лбом. Одну секунду. Две. Потом смахиваю с ресниц единственную предательскую слезу и уверенно шагаю в комнату.

Быстро собираю в рюкзак вещи на пару дней. Вызываю такси.

Спускаюсь на улицу. Семён сидит на скамейке, сжав голову руками. Прохожу мимо, открываю дверь машины, сажусь.

Такси трогается, я поворачиваю голову к окну. Сэм смотрит мне вслед. Его фигура на пустой улице кажется такой одинокой и потерянной…

— Прощай, — тихо повторяю я про себя и отворачиваюсь, глядя только на дорогу перед собой.