Глава одиннадцатая

Я проснулась от странного, щемящего чувства. Не боль, нет. Что-то другое, совершенно непонятное, но невероятно сильное. Что-то, что не дает вновь сомкнуть глаза и вернуться в страну грез. Я о чем-то забыла. Да, точно! Забыла! Но о чем? И почему это так важно?

Остатки сна слетают, как последние листья под порывом сильного ветра. Кружат и оседают на черные простыни. Мужчина, который дышит в шею, чье сердце бьется под моими пальцами… знаком. Но что я делаю в его постели? Или… или это все-таки моя постель?

С величайшей осторожностью, стараясь не разбудить брюнета, выпутываюсь из его объятий и кошкой соскальзываю с кровати. Пол холодный, кажется, одно из окон спальни приоткрыто. После жарких объятий холод чувствуется особенно остро, я передергиваю плечами, ежусь. Желание вернуться, запустить пальчики в волосы спящего, коснуться его губ… сильно, но оно отступает под напором того самого чувства, которое прогнало сон.

Бесшумно подхватываю белый банный халат – он валяется на полу, пахнет мужским парфюмом, от которого мурашки по коже. Желание вернуться в постель усиливается, но то, другое, побеждает.

Накидываю халат. На цыпочках, стараясь не дышать, иду к прямоугольнику двери. Там, снаружи, светлее, чем здесь. Просто за дверью гостиная и гардины не задернуты, а свет уличных фонарей такой яркий. Или мне только кажется? Или это с глазами что-то? Впрочем, неважно.

Все так же на цыпочках спускаюсь вниз. Лестница не слишком крутая, но все равно приходится держаться за поручень. Он, в отличие от пола, теплый. Странно? Возможно.

Должно быть, со стороны я похожа на привидение, но это мелочь. Главное – там, за дверью, стоит тот, кто может успокоить, унять это непонятное, крайне раздражающее чувство. И он поможет. Я не уверена, но я надеюсь.

Щелчок замка тихий, почти беззвучный – это потому что я поворачиваю ручку очень-очень медленно. А парень, который подпирает стенку рядом с дверью, весь какой-то потрепанный, дерганный и… родной?

– Привет, – шепчет он, хватая за руку и, как улитку из ракушки, выдергивает из квартиры. – Молчи.

Я подчиняюсь, потому что другого варианта нет.

Наблюдаю, как парень осторожно прикрывает дверь. Снова щелчок, но в этот раз чуть громче – я была аккуратнее. Потом покорно иду… не к лифту, нет, к лестнице.

Она спрятана за отдельной дверью, ступени каменные и через пару пролетов холод пробивает до костей.

– Не дрожи, – шепчет парень. – Тебе тепло.

И мне действительно становится тепло. Странно? Ну да, есть немного. Зато идти стало на порядок удобнее и приятнее.

Лестница упирается в железную решетку – последний пролет закрыт. Но у парня есть ключ, и мы без проблем минуем злополучную преграду. Еще с десяток каменных ступеней и новая лестница, в этот раз железная и очень короткая.

Парень отпускает мою руку и говорит:

– Стой тихо.

Ну… я и так тихая, разве нет?

Осторожно, словно кто-то действительно может услышать, поднимается по железной лестнице и открывает люк. Порыв ледяного ветра, запах дождя и сырости заставляют поморщиться, но я по-прежнему молчу. Я не могу и не хочу ослушаться.

– Иди за мной, – шепчет этот… этот почти родной человек.

Я иду. Холод все-таки чувствую, но мне тепло. Парадокс? Черт, да эта встреча один сплошной парадокс. Загадка. Головоломка. Ребус.

На крышу выбираюсь сама. Но не потому, что хочется, просто руки никто не подал. И едва не падаю, потому что металл покатый и скользкий. С неба падают иголочки меленького дождя. Противные очень.

Тот, кто должен был подарить покой, унять то неправильное, непонятное чувство, выманившее из объятий Морфея, закрывает люк и командует:

– За мной.

Очень хочется послать его подальше – мне, несмотря на убеждение, холодно! А еще мокро и страшно. Особенно от того, что огни города где-то далеко внизу. Но я не могу сказать «нет». Я иду, отчаянно стараясь не поскользнуться на мокром металле крыши.

– Стой.

Стою.

– Видишь вон ту крышу? – парень указывает рукой.

Я не могу оценить расстояние, но в душе начинает шевелиться… нет, не страх. Паника! Где-то на грани сознания пойманным зверем мечется мысль – невозможно! Разобьешься.

– Сейчас разбегаешься и прыгаешь на ту крышу, – сообщает… да кто он вообще такой?! – Не бойся, у тебя получится.

Я… нет. Я не могу подчиниться. Меня трясет.

– Крис, сейчас разбегаешься и прыгаешь! – шепот переходит в тихий рык.

Я киваю.

Вдох. Выдох. Бегу. Я не вижу ничего, кроме края этой крыши с выломанным ограждением, не помню ни о чем, кроме той, другой, до которой должна добраться. Она чуть ниже, но слишком далеко.

Прыжок. Внезапный порыв ветра бьет в спину. Холода нет. Страха тоже – просто не успеваю испугаться. Прыжок обращается падением. Удар. Я приземлилась на все четыре… лапы? Черт, у меня не лапы, а… а почему я думаю, что лапы?

Откатываюсь в сторону и замираю. Чистый инстинкт.

Мгновение, и новый удар. Металл крыши дрожит. Грохот стоит ужасный. Тот, второй, который вроде как родной, а вроде и нет… тоже замирает, вставать не спешит.

Лежим.

Минуту, две, три. Потом он все-таки приподнимается, шепчет:

– Ползи за мной.

Я ползу, но… но мне уже не хочется. Нет, мне совсем не хочется подчиняться. Я хочу… плакать, выть и драться. Последнее – особенно сильно. Да какого черта он вытащил меня под дождь? Какого дьявола заставляет ползти по холодной скользкой крыше? Кто он вообще такой?!

– Крис, не скули. Надо!

Надо. Ненавижу это слово. Всегда его ненавидела, а сейчас особенно.

Люк. Еще один люк, но приоткрытый. А рядом с ним, на корточках, кто-то большой и дурно пахнущий.

– Ну как? – спрашивает этот кто-то.

– Не знаю. Реакции нормальные, но после такого выброса адреналина ослабнут точно. Вяжи на всякий случай.

Меня вяжут.

Веревки больно впиваются в запястья и щиколотки. А кляп так вообще – фу! Но терплю, а что делать? Уж с чем-чем, а с кляпом не поспоришь точно.

Огромный и дурнопахнущий закидывает на плечо, и без особой осторожности впихивает нас в люк. Я ударяюсь головой сперва о кромку люка, потом о ступеньку.

– Вал, осторожней! – шипит тот, который точно не родной. Которому в морду вцеплюсь, когда развяжут!

– Да ладно, – отвечает Вал. – Если под инкубом не сдо…

– Вал!

Дурманящая пелена спадает. Страх, таившийся на задворках души, превращается в ужас, а мысли… мат. Сплошной, заковыристый, но невысказанный.

Кажется, теперь я действительно допрыгалась. По полной.

А вот в машине было тепло, потому что Шас (я не вспомнила его имя, я услышала) заставил Вала включить обогрев. Но меня все равно колотило, и не только от холода. Этот чертов прыжок не прошел даром – я что-то потянула, что-то надорвала плюс выброс не то адреналина, не то чего-то иного, что, схлынув, вызывает дичайшую боль в мышцах.

Как мне удалось перепрыгнуть бездну? Нет, не знаю. И знать не хочу, потому что при малейшем воспоминании о заполненной городскими огнями пропасти подкатывает истерика. Лучше думать, будто этого не было. Будто сон, кошмар, от которого уже проснулась. Не думать! Не вспоминать!

Еще болели ладони, колени и лоб. На лбу, кажется, шишка вздувалась, но в сравнении со всем остальным это мелочь.

Вал крутил руль, а дерганый сидел рядом со мной и тупо таращился в одну точку. За окном мелькали фонари – несколько минут назад мы покинули город, выехали на трассу.

Когда тишина стала поистине невыносимой, Шас повернулся ко мне, окинул пристальным взглядом, спросил:

– Крис, вот зачем ты так? – В голосе парня звучала горечь. Не наигранная, настоящая.

Я не ответила. Не потому, что не хотела, просто кляп разговорам не способствует. И не удивилась, уже поняла – в этой, настоящей, реальности мы с Шасом в самом деле общались.

Нет, он не мог меня зацепить, не мог понравиться. Дать ему повод думать, что между нами возможно нечто большее, нежели дружба, – тоже не вариант, парень не в моем вкусе, совсем. Но… но что-то между нами произошло. И именно за это что-то я сейчас расплачиваюсь.

– Это из-за того, что я тебя укусил, да? – вновь подал голос оборотень.

Меня и раньше трясло, а тут совсем сильно тряхнуло. Укусил? Он меня укусил? Когда?! Зачем?!

– Что? – не унимался Шас. – Что ты так смотришь? Ну… не удержался. Что теперь? Удавиться?

Да. Удавись. Желательно прямо сейчас.

– Глеб ей память подчистил, – подал голос водитель.

– Думаешь? – встрепенулся дерганый.

– Уверен, – сказал Вал. – Я бы на его месте подчистил.

О да! Аргумент! Причем железный!

Шас вперился взглядом в мое лицо, а спустя пару минут кивнул:

– Да, возможно. Хотя следов воздействия не вижу.

– Конечно, не видишь. Это же Глеб. – Вал не на магическую силу инкуба намекал, на подлость.

Дерганый скривился, спросил напрямик:

– Крис, ты помнишь меня?

Я помотала головой – нет, впервые вижу. Ну а что? Почти правда.

– Давай так, – сказал вконец посмурневший оборотень, – я вынимаю кляп, а ты ведешь себя тише мыши?

Я, разумеется, кивнула. Этот чертов кляп… он ведь не только горло дерет, он еще и дышать мешает. А если учесть подступающую простуду, скоро совсем тяжело станет.

Желания грызануть оборотня или разораться не возникло, зато пить захотелось раз в сто сильней, чем раньше. Я прокашлялась, сглотнула набежавшую слюну в попытке хоть как-то увлажнить горло – не помогло. Сообразительный Шас стребовал с Вала бутылку воды и помог сделать пару глотков.

– Как ты?

Черт, какой хороший вопрос. Вот только беспокоиться о моем состоянии несколько поздновато. Однако вслух сказала другое:

– Холодно очень. И все болит.

Дерганый кивнул, достал из кармана складной нож и принялся срезать веревки.

Удивления этот шаг не вызвал – все верно, жертва никуда не денется. И вряд ли бросится в драку, потому что силы неравны. Да и кем надо быть, чтобы затевать возню в машине, которая на такой скорости несется?

– Спасибо.

Я бездумно поджала ноги, плотней запахнула отсыревший, утративший белизну халат и лишь после этого начала растирать пострадавшие запястья.

– Не за что, – помолчав, ответил Шас.

Комментировать эту реплику не стала. Во-первых, страшно. Во-вторых, смирные заложники живут дольше – по крайней мере, мне так кажется.

– Что, даже не спросишь, куда мы тебя везем? – нервно усмехнулся оборотень.

Спрошу, если тебе так хочется.

– Куда вы меня везете?

Шас не ответил, отвернулся, чтобы через минуту снова впериться взглядом.

– Неужели не помнишь?

– Я помню, что ты в «Шерри-кат» заходил, с ноутбуком, кажется. Но это давно было.

Поверил. Вздохнул глубоко и шумно. А я навострила уши в глупой надежде услышать нечто такое, что поможет спастись.

Боль в запястьях практически прошла, и я принялась массировать ладони и пальцы – руки замерзли ужасно, даже сильней, чем ступни. Кольцо на безымянном пальце обнаружила неожиданно, ровно в тот момент, когда Шас заявил:

– Мне жаль, что так вышло, Крис.

Я застыла. Нет, меня не слова задели, меня огорошила находка. Взглянуть на кольцо было отчего-то страшно, но по ощущениям, по очертаниям, это было то самое колечко, которое в той, прошлой реальности мой пальчик украшало.

Поверить в то, что мироздание расщедрилось и вернуло пропажу, не получилось. Ясно как день – это Глеб! Опять свой фокус с тайным подарком провернул, надел на палец, когда уснула. Как мальчишка, честное слово.

Моя оторопь была расценена несколько неправильно.

– Крис, мне действительно жаль. Если бы я знал, что ты… что тебя… я бы…

– Ты бы что?

– Я бы никогда не согласился, – выдохнул дерганый и опустил глаза.

В салоне опять воцарилась тишина, но длилась она недолго. Кажется, кому-то совесть язык жгла. Или не только язык?

– В прошлую субботу мы ходили на свидание, – заявил оборотень. – Все было нормально за исключением одного – я тебя укусил. Знаешь, это не нарочно было, просто ты мне очень понравилась и… у нас так принято, Крис.

– Кусать?

Парень кивнул.

– Это метка для своих. Ну и повод встретиться еще раз.

Ничего не поняла, но уточнять не стала.

– Ты, конечно же, разозлилась, обозвала психом и ушла. Но… Крис, ты же согласилась.

– На что?

– На второе свидание.

Уф! Вот чувствовала же, что не все с этим оборотнем так просто.

– Ты согласилась на второе свидание, – продолжал лечить мою амнезию Шас. – Мы должны были встретиться сегодня, ну то есть вчера, в пять, у памятника Пушкину. Меня с воскресенья в городе не было, я только утром вернулся. Звонить тебе не стал, я был уверен, что… В общем… Крис, ты не могла не прийти. И тут, за несколько часов до встречи, вижу тебя в обнимку с Вознесенским. А потом до меня доходит, что Кристина Анатольевна Новикова, о которой все сообщество судачит, и моя Крис – одно и то же лицо. Что я должен был делать?

Выдохнула, вдохнула. На фоне того, что меня по-прежнему трясло, реакция осталась незамеченной. Желания хамить не было, несмотря на некоторые не слишком корректные заявления.

Итак, что мы имеем? Меня укусил оборотень. И это произошло здесь, в настоящей реальности. Но я-то эту реальность не помню, я всю прошлую неделю в другой, в подстроенной жила. Или… или я только памятью там, а телом здесь? Или на две реальности сразу? Или это очередной баг вроде того, который с учетной записью приключился?

– Куда ты меня укусил? – Вопрос казался важным. Просто я никаких следов на своем теле не видела, Глеб, который за эти несколько дней успел исследовать каждый миллиметр, тоже на укусы не жаловался.

– В губу, – ответил Шас.

Я тут же принялась ощупывать губы языком. Ничего.

– Раны от зубов оборотня затягиваются в течение часа, – пояснил дерганый.

Черт. Неужели действительно баг? Впрочем, если вспомнить, кто проводил ритуал, удивляться нечему. Нет, не из плеч руки у Вальтеза растут. Из другого, менее поэтичного места.

Но рассказывать о своих выводах, разумеется, не собиралась. Признавать правоту оборотня тем более.

– То есть доказательств у тебя нет, – резюмировала я.

Дерганый такого поворота не ожидал, вытаращился. А когда удивление спало, нахмурился и выдал:

– Как это нет? Крис, ты подчинилась моему зову.

– Прости. Я не понимаю. Я не разбираюсь во всех этих делах.

Оборотень поджал губы. Сказал, словно выплюнул:

– Высокомерие Вознесенского заразно, да? Мы встречались, Крис. Я поставил на тебе метку. Я хотел, чтобы все продолжилось, я хотел, чтобы ты стала моей женщиной. Говорю же, ты мне очень понравилась.

Холодок по спине в дополнение к ознобу – мелочь, если вдуматься. Желание забиться в дальний угол и ощериться – глупость.

– То есть я вышла из квартиры, потому что ты меня укусил? Потому что… ты в меня какой-то яд впрыснул?

Ответом стала кривая горькая улыбка.

Вот черт!

– И это называется меткой оборотня?

– Да, – ответил Шас.

Уф… только не говори, что я имею все шансы снова превратиться в зомби, который крыши перепрыгивает. Я не хочу! Не хочу и не могу!

– Но Глеб Игоревич… проверял меня на магические воздействия. Он никакой метки не видел.

– Конечно, не видел.

А до меня вдруг дошло…

– Вам нельзя ставить метки на людей, верно?

– Можно, – отозвался оборотень. – Но только при заключении официального брака. А пока разрешения нет, мы…

– Шас, заткнись! – рыкнул Вал.

Но дерганый махнул рукой и все-таки договорил:

– Глупо упускать понравившуюся женщину только потому, что эти твердолобые уроды что-то там напридумывали. Мы ставим метки, но слабые. Такие, которые только в активном состоянии видны.

– А активное состояние – это когда… зов?

– Именно.

Черт. Но ведь это нечестно. Я сейчас не про запреты, я про методы. Если я, обладательница слабой метки, по одному слову оборотня прыгнула с крыши, то что случается с теми, на ком другая, сильная отметина?

– Это нечестно, – озвучила свои мысли я.

– Ты мне понравилась, – парировал парень. И до того убежденно сказал, что… в общем, для него это был супераргумент, не меньше. – И мне жаль, что так вышло.

– Как так?

– Удачно! – встрял в разговор водила. Усмехнулся. – Ты очень удачно втюрился, Шас. Лучше не придумаешь.

Дерганый тихо рыкнул и отвел глаза, а я… Черт возьми, я не могла не улыбнуться.

Ясно. Все ясно. Все эти стенания по поводу моего предательства, вся эта ревность и грусть – ложь. Мальчик поразвлечься хотел. Поразвлечься и ничего больше! Будь его намерения серьезными, то, узнав о моей «амнезии», он бы изменил планы. Он бы попробовал уговорить подельника остановиться.

– Значит, ты не мне мстишь? – выдохнула я. – Ты мстишь Глебу?

Возможно, он бы и ответил, но тут машина притормозила и медленно вошла в поворот. Свет фонарей исчез, мы свернули на грунтовку.

– Куда вы меня везете? Зачем? – Да, быть смирным заложником все труднее.

– А какая разница? – отозвался Вал. – Жить будешь, а остальное фигня.

– Что?

– Крис, помолчи. – Это опять Шас вступился. – Поверь, все будет хорошо. Тебе ничто не угрожает, и… короче, молчи. Просто молчи.

И я действительно заткнулась. Но вовсе не потому, что оборотень приказал – по собственному желанию, из чувства самосохранения. А еще колечко на пальце провернула, чтобы не светить лишний раз. Кто знает, может, я вообще никогда своего инкуба не увижу, а так хоть какая-то память о нем останется.

При мысли о Глебе сердце пронзила боль, а осознание того, что я действительно могу его потерять, было подобно громовому удару. Вся сдержанность, вся выдержка полетели к черту. Слезы посыпались из глаз горохом, единственный всхлип, вырвавшийся из горла, напомнил карканье недобитой вороны.

– Смотри-ка, дошло, – прокомментировал Вал.

Шас выдал горькую гримасу, но смолчал.

Это была дача. Нет, не особняк вроде того, в каком обитал Арсений Игнатьевич, а именно дача. Старая, деревянная, добротная. Дом стоял в окружении высоченных елей и… в общем, тут только вывески с фосфоресцирующей надписью «логово» не хватало.

Тот факт, что на первом этаже горит свет, меня не удивил. Я с самого начала чувствовала, что у моих похитителей есть подельники. А вот окружающий дачу забор, наоборот, ошарашил – бетон с колючей проволокой, если зрение не подвело.

– Без фокусов, – рыкнул Вал, глуша мотор. Он остановил машину метрах в десяти, собственно, там, где кончалась подъездная дорога.

Я утерлась рукавом халата, глухо всхлипнула и кивнула. Все верно, если я и начну делать глупости, то лишь тогда, когда в них появится хоть какой-то смысл.

– Выходи, – это уже Шас раскомандовался.

Опять утерлась, послушно открыла дверь.

– Подожди!

Не знаю, совесть в дерганом взыграла или все-таки жалость, но прогуляться по холодной мокрой земле босиком мне не позволили. Впрочем, я все равно попыталась – до одури не хотелось позволять этой твари прикасаться. А уж брать на руки тем более.

– Крис… – Рык в голосе оборотня смешался с нотками сожаления. – Крис, тихо.

И я опять послушалась, и опять утерла проступившие слезы. Потом глянула на рукав халата, оценила мнимую белизну и утерлась опять. Кажется, я красавица. Из числа тех, что на свинофермах обитают. Ну и ладно.

Дверь дома распахнулась раньше, чем Шас и Вал шагнули на крыльцо. В ярко освещенном проеме нарисовалась женская фигура. Лица я не видела, но уже знала – это мать Шаса, та самая, которая на Вальтеза работает.

– Почему так долго? – спросила женщина ровно.

– Ждали, пока с инкубом накувыркается, – буркнул Вал.

Возможно, я должна была смутиться, а я… я о приоткрытом окне и визитке «Вжик и Ко» вспомнила. Черт, оказывается, у звукоизоляции есть еще один плюс. Ведь если бы я почувствовала зов в момент близости с Глебом… парой оборотней на этой земле стало бы меньше.

Женщина на реплику не среагировала, просто отступила, пропуская внутрь.

Едва миновали порог, меня поставили на ноги и подтолкнули в спину. Я не сопротивлялась и дороги не спрашивала, молча двинулась к единственной открытой двери, чтобы сразу же оказаться в просторной дачной гостиной.

Мебель была старой – да, именно старой, а не старинной. Люстра под абажуром, круглый стол, покрытый бархатной скатертью, пара диванов и кресло-качалка в углу. В другом, противоположном углу, притулилась русская печка с керамическими изразцами. Интерьер напоминал съемочную площадку фильма о богеме советского периода. Но соль не в этом, соль в другом – в комнате находились еще четверо. Все мужчины и, судя по небрежному виду и всклокоченным волосам, тоже из оборотней.

Я удостоилась двух пренебрежительных взглядов, одной невероятно похабной ухмылки и одного равнодушного пожатия плечами.

Последний – тот, который плечами пожимал, – был старше. Он сидел за столом, перед распахнутым ноутбуком. Едва закончил рассматривать пленницу, сказал в монитор:

– Привезли.

– Покажи, – донеслось из динамиков.

– Смысл?

Собеседник оборотня хмыкнул, ответил с заметной ленцой:

– Хочу взглянуть на свою девочку.

Свою… кого?

– Ну ладно.

Оборотень повернулся ко мне и… нет, он не сказал, он поманил пальцем.

Где-то на грани сознания зазвонил тревожный колокольчик, а я прикусила язык. Шла молча, но маску покорности не надевала. Впрочем, толку от этой маски? За слезами ее все равно не видно. Равно как и гордости.

Я не дошла буквально пары шагов. Оборотень просто развернул ноут, демонстрируя окошко видеосвязи. С экрана глядел потрясающий, прям-таки умопомрачительный блондин.

Черты лица правильные, ровные. Нос тонкий, губы узкие, почти бесцветные. Волосы ухоженные, длинные, струятся по плечам. А глаза… ну у людей таких пронзительно-синих глаз точно не бывает. Зуб даю!

– Видно? – вопросил оборотень.

– Видно, – отозвался блондин. Одарил меня теплой улыбкой, сказал не скрывая удовольствия: – Отмоем, причешем, переоденем, и будет… вполне себе миленькая девочка. Но я все равно ожидал большего.

Хорошо, что очарования не было, иначе оно бы не просто спало – разбилось вдребезги.

– Надеюсь, вы ее не повредили?

– И даже не поцарапали, – отозвался Вал.

Блондин эту реплику словно не заметил.

– Личных вещей при ней нет?

– Ничего нет, – буркнул Шас. – В халате вышла.

– Отлично, – откидываясь на спинку кресла и закладывая руки за голову, сказал синеглазый. Он по-прежнему глядел на меня, а я… я стояла и радовалась, что поток слез никак не иссякнет – за слезами не только гордости, за ними ничего не видно. – А то зная Глеба…

– Что? – тут же напрягся тот, кого я определила как старшего.

– Ну, в ее мобильном точно жучок, – протянул блондин. – Где-нибудь в подкладках сумочек, в каблуках, ну и дальше по списку… Так, стоп. Она в туфлях?

– Босиком, – ответил Вал.

– Тогда какого дьявола она стоит на холодном полу?!

От этого вопля даже я вздрогнула, не то что оборотни.

– Сядь, – скомандовал старший, указывая на пустующий диван.

Я громко всхлипнула и… все. Запас прочности кончился.

– Да успокойте вы ее! – рыкнул синеглазый.

– Катрин! – тут же позвал Вал. – Катрин, принеси что-нибудь от нервов!

На диван меня усадили силой, успокоительное тоже не добровольно пила. Блондин, наблюдавший за этим делом, заметно морщился, остальные откровенно кривились. А я выла в голос и искренне радовалась тому, что истерика… она странная какая-то.

Да, ору. Да, слезы ручьем (и не только слезы). Но голова ясная, а разум уперся и уступать место эмоциям не желает. Держится, зараза, всеми лапами. Уверенно анализирует происходящее.

– Дура, – сказала напоследок Катрин. – Шон такой же инкуб. Ты ничего не теряешь.

Сама дура! И… и не только дура.

– Ладно, поплачет и успокоится, – рыкнул кто-то. – Потом память подчистят, и все.

– Подчистим, – раздался голос из динамиков. – Но к приезду курьера девочка должна быть в порядке. Я не хочу бодаться с таможней.

Шон? Такой же инкуб?.. Это один из высших, да? Как противный Тью Вон?

– Все сделаем, – заверил старший. – Шас, разберись.

О да! Очень умно! Поручать успокаивать меня тому, кто принес столько бед. Да меня от одного имени мутит.

Дерганый сел рядом, попытался обнять, но я не далась.

– Крис, – позвал он тихо. – Крис, успокойся…

А блондин, названный Шоном, продолжал говорить:

– Молодец ваш Шас, на правильных девочек западает. Если б не его метка, фиг бы вы девочку заполучили. Вот и не верь после этого в совпадения.

– Это не совпадение, – сказал кто-то. – Это справедливость. Вознесенский принес слишком много горя.

Шон от этой реплики отмахнулся. Уж что, а мнение подельников его не тревожило точно.

– Надеюсь, метка Шаса уже отпала? – вопросил он.

– Думаю, да, – выдержав паузу, ответил старший. – Такие метки не дольше лунного цикла держатся. При использовании зова выгорают почти сразу.

– А уводили ее как?

– По крышам, – это уже Вал встрял. – Тело человека, как выяснилось, способно на многое.

– То есть?

– Она метров на двадцать прыгнула. Перенапряглась слегка, но это лечится.

– А говорил, даже не поцарапали. – В голосе синеглазого прозвучала высшая степень недовольства.

– Ну так сам бы и воровал, – огрызнулся Вал.

– Зачем? Это не я, это вы Глебушке отомстить вздумали. Это вы все не успокоитесь.

– Теперь успокоимся, – заверила Катрин. – Как только эта тварь с голоду сдохнет, мы все раз и навсегда успокоимся.

Ответом женщине стал громкий смех с механическим оттенком. Это Шон по видеосвязи веселился.

– О, милая моя Катрин, ты не права! – отсмеявшись, заявил инкуб. – Точнее – не совсем права. Твоя месть на деле куда страшней, чем кража из холодильника.

В гостиной повисла тишина, даже я всхлипывать перестала.

– Глеб любит эту мышку, – сказал блондин. – Любит по-настоящему.

Мое сердце… оно сальто совершило, тройное. Забилось так сильно, что захотелось придержать рукой. И только роль убитой, ничего не понимающей истерички не позволила это желание осуществить.

– Вознесенский любить неспособен, – процедила Катрин. – Он урод. И этим все сказано.

– Я тоже так думал, – отозвался Шон. – Но видишь ли… Я звонил ему во вторник, по нашим, по внутренним делам. Задал дежурный вопрос – как поживаешь, а в ответ получил… Шон! Я пропал! Я влюбился в женщину!

Вторник – день, когда я отчет сдавала. И… Черт! Но ведь тогда Глеб еще не знал, что я умею не только отдавать, но и забирать. Он был убежден, что я обычная.

– Врешь! – выпалила Катрин.

– Выражения выбирай, – тут же посуровел блондин. – Говорю, Глеб ее любит. Любит! Я битый час его стенания по этой Крис слушал.

Чтобы скрыть глупейшую из улыбок, пришлось взвыть и зарыться в рукав некогда белоснежного халата. И тут же услышать гневное:

– Да успокойте вы ее!

Рука Шаса легла на плечо, погладила успокаивающе. На попытку отстраниться оборотень отреагировал тихим рыком:

– Крис, успокойся. Успокойся немедленно!

Но я все равно отодвинулась. Потом забралась на диван с ногами и, подтянув колени к подбородку, затихла.

За нашей возней явно следили, причем все. Разговор продолжился далеко не сразу.

– Извини, Шон, – сказала женщина с почти бесцветными глазами. – Ты прав. Ты прав, а я нет. Вознесенский урод, но в то, что он влюбился, – верю.

Недоуменная пауза длилась недолго.

– Она светлая, – пояснила Катрин. – Мне Вальтез рассказывал.

– Старший беседует с прислугой? – В голосе блондина звучала ирония, но женщину она не проняла.

– Да. И с Лентяем тоже.

– И что такого особенного рассказал наш старик?

– Она светлая, – повторила Катрин. – Если бы Крис родилась одной из нас, она бы родилась элементалем Света. Вальтез сказал, в ней нет злобы и зависти, и всего остального, что мы так привыкли видеть в людях и друг в друге. Она не такая, как все. Чистая.

– Ты называешь чистой девку, которая спала с инкубом? – возмутился кто-то.

– Она чистая, – повторила Катрин убежденно. – Глеб не мог не влюбиться. Он урод, а уроды всегда к чистоте и свету тянутся.

Желание возразить и высказать все, что думаю о самой Катрин, было задушено на корню. Просто тревожный колокольчик, интуиция да и банальная логика подсказывали – разговор не на нашем языке ведется.

Ведь не может человек по имени Шон говорить без тени акцента, верно? А тот жест старшего из оборотней? Это же не просто так. Да и не стали бы при мне подобные вещи обсуждать, даже при условии, что умеют исправлять память. А я, увы и ах, переходов речи не различаю, и если заговорю, то не факт, что на том языке, на каком нужно.

– Да, мы… тянемся к Свету, – усмехнулся блондин.

– Извини, – пробормотала женщина. – Я не о тебе, о судье.

Ну вот, кто о чем, а эти снова о своей обиде.

– Вы сами нарвались, – отозвался синеглазый. – Это вы напали на стаю диких, не наоборот. Решение Глеба было справедливым.

Тишина, повисшая в гостиной, была какой-то… горькой.

– И ты туда же? – вопросила Катрин тихо. – А не боишься, что просто возьмем и убьем твой завтрак?

– Не боюсь. Потому что тогда Глеб узнает, кто забрал девочку.

– Ты тоже в этом участвуешь! – сорвался Вал.

– Это вы предложили, не я.

Снова тишина, но уже не горькая, а нервная. Черт возьми, только этого не хватало. Не хочу, не могу стать разменной монетой в этой сваре. Слишком глупо умирать из-за грызни похитителей и заказчика.

– Нам всем есть за что мстить Вознесенскому, – сказал Шас примирительно.

– Да, – не стал отпираться инкуб. – Что есть, то есть.

Нет, они точно не на нашем языке говорят. Не может Шон знать такие языковые нюансы!

А вот Вал на мировую идти не хотел. Видимо, слова о справедливости приговора за живое задели.

– Девочка в любом случае не вечна, – процедил он.

Но блондин остался невозмутим, как скала. Даже усмехнулся, причем громко.

– Надеюсь, с ней вы этой гениальной мыслью не поделились? – И, разбивая недоуменную тишину, добавил: – Девочка будет жить столько, сколько понадобится. Хорошая охрана, пара ритуалов в столетие, и она не только вас, меня переживет.

Кто-то тихо выругался и, кажется, сплюнул на пол.

– Но-но! – усмехнулся Шон. – Лучше подумай о том, какую великолепную месть Глебу устроили. Только представьте, встретит свою милую мышку через пару веков… со мной.

Не знаю, как оборотням, а лично мне тошно стало. А потом затошнило еще сильней, потому что блондин вздохнул и продолжил мечтательно:

– Я ошибок Глеба совершать не намерен – девочка получит все и сразу. Горячо влюбленного принца, собственный замок у моря, цацки, деньги, почет. Прислуга уже приготовилась целовать ей пальчики и сдувать пылинки. Священник и свадебный фотограф тоже готовы.

– Зачем? – буркнул кто-то.

– Затем, что девочка, как правильно заметила Катрин, чистая. А с чистыми девочками грязная любовь невозможна.

– Но ты ее не любишь, – возмутился Шас.

– Не люблю. Но она об этом не узнает. Она будет верить в сказку. Всегда.

– А если ей кто-нибудь расскажет? – не унимался дерганый. – Если…

– Никаких «если». Никогда.

И кто-то еще называл Глеба уродом? Да Глеб честней вас всех, вместе взятых! Он бы никогда не опустился до такого. Даже… даже ради вечной сытости.

Где-то пропиликал сотовый. Звук был до того противным, что меня передернуло. А блондин, наоборот, повеселел, сказал довольно:

– Курьер приехал. Он у ваших ворот. Открывайте.

Катрин послушно кивнула и покинула гостиную, а Шон добавил:

– У него одежда и документы для мышки. Ваше вознаграждение уже на счету.

Вознаграждение? Черт. Нет, я с самого начала подозревала, что меня не задаром отдают, но… оборотни, они же за идею сражаются, разве нет? Их ведь обидели, осудили, причем несправедливо.

– Хорошо, – отозвался старший. – Память девочке сейчас корректировать будут?

– Отчасти.

И столько цинизма было в интонациях блондина, столько холода, что я не смогла, не выдержала. Утерев остатки слез рукавом, подняла голову и открыто улыбнулась мужчине, взиравшему с экрана.

– Слушай, Шон, а у тебя лицо не треснет? – тихо спросила я.

Не треснуло. Вытянулось. Оборотни тоже безучастными не остались, уровень офигения определялся как критический. Старший, кажется, вообще дышать перестал.

– Думаешь, совсем глупая? Думаешь… Черт, ну неужели ты думаешь, что сможешь сравниться с ним? Да хоть полную, тотальную амнезию устрой, все равно его вспомню. Да даже если не вспомню! Все равно его любить буду!

– Что? – выдохнул синеглазый.

– Что слышал, – выплюнула я.

И лишь теперь поняла – да, это не родной язык, это эркон. Просто тут слова… они какой-то иной, необъяснимо чужой привкус имеют.

– Люблю я его. И бороться буду. До последнего. Понял?

Пауза длилась недолго. Губы блондина скривились в очередной, на этот раз снисходительной, улыбке.

– Ладно, мышка. Попробуй. – Потом подмигнул и добавил едко: – У тебя целых четыре часа, чтобы придумать, как именно… бороться. А я встречу и…

– И?.. – заинтересованно протянули от двери.

Блондин ответить не успел – мир взорвался.

Это был очень тихий, очень быстрый захват. Вспышка! Бесшумные, стремительные тени, встречу с которыми не отвратить.

Лицо старшего искажает гримаса боли, он падает, целует старые, истертые доски – не по собственной воле, разумеется. Ему парень в черном трико коленом на шею давит.

Вал тоже кривится и падает, пытается рыпнуться, но куда? Против того, кто заламывает руки, не попрешь – он больше и точно сильней.

Шас кубарем скатывается с дивана, чтобы встретить удар… Гера? А он-то откуда взялся?

Еще один даже не успевает подняться из кресла-качалки, переворачивается вместе с мебелью. Но грохот… грохот только фон, он подчеркивает беззвучие.

Второй безымянный успевает выбросить кулак, но зря. Руку перехватывают, и оборотень… черт, до чего короткий, но до чего красивый полет! Если б не стена…

Третий, имени которого не узнаю никогда, даже осознать не успевает. Оседает после короткого, меткого удара по затылку. Все.

На все про все два удара сердца, не больше. И тишина… Нет, мертвые с косами не стоят, но, кажется, сейчас появятся. В этом невероятном безмолвии шаги того, кто несет обмякшее тело Катрин, подобны грому. Женщина жива, в этом никаких сомнений, но… кое-кто не стал играть в благородство, и пусть меня посчитают циником, но это правильное решение!

Экран ноутбука… не гаснет, нет. Но видеосвязь прерывается. Внезапно. Словно ничего не было.

И над этим откровенным бедламом звучит очень спокойное, очень ровное:

– Розочка, а ты… не врешь?

Черт. Я хочу механическое сердце. И душу хочу… продать. Ну хоть кому-нибудь! Пусть хранится в какой-нибудь склянке или кристалле! Просто если ее не спрятать, точно истончится и улетит раньше времени. Причем скорее в преисподнюю, нежели в рай.

– Розочка?

Молчу. Внимательно смотрю на верховного судью, который по-прежнему стоит в дверном проеме затрапезной гостиной. Высокий, широкоплечий, холеный. Вместо привычной рубашки от «Армани» простая черная футболка, вместо отглаженных брюк – джинсы. И армейские ботинки вместо начищенных туфель.

Но все это ерунда в сравнении с улыбкой. Шальная – мягко сказано. Инкуб словно светится изнутри.

– Розочка, ну скажи… – хитро потянул он. – Ну пожалуйста…

Я?!

– Я ради тебя две смены реальности пережила.

– И…

Я окинула взглядом присутствующих, глотнула воздуха…

– И не дождешься.

Опять взрыв.

Впрочем, вру. Не взрыв – фейерверк! Но не из тех, что мешают спать соседям и половине района. Чувства! Черт их побери…

Я не поняла, как Глеб оказался рядом. Миг назад был там, а теперь тут. И прикосновение его губ осознала далеко не сразу. Неуместная волна жара и тысяча острых иголочек впивающихся в кожу.

– Розочка… – выдохнул Глеб, а я…

Меня накрыло. Это жуткое, ужасное осознание того, что не верила, не ждала. Нет, я действительно не ждала, что зеленоглазый придет и вытащит из этой передряги, я приготовилась к худшему. Наверное, поэтому, едва голос вернулся, спросила сущую глупость:

– А… а курьер где?

– В машине. Спит. Он любезно открыл для нас двери и тут же вырубился.

– Устал?

– Кто? Он или я?

Я тихонечко шмыгнула носом и…

– Розочка, ну не плачь! – взмолился зеленоглазый. – Ну пожалуйста!

Поздно. Я вцепилась в мощные плечи, уткнулась носом в его шею и разревелась самым позорным образом. Со всхлипами, рыками и неосознанными попытками задушить эту огромную, теплую «жилетку».

– Золотце… – шептал инкуб, обнимая и гладя по волосам. – Ну не надо. Все хорошо. Все позади.

Ага. Понимаю. Но остановиться все равно не могу.

Зато точно знаю, что буду делать, когда истерика схлынет – не целоваться, нет! Ябедничать! Все Глебу расскажу! Все-все! И про временные метки, которые оборотни на людей ставят. И про замок у моря. И про то, что меня окольцевать хотели и запереть.

– Розочка, ну сколько можно?..

– Шеф, а этих вязать или прибить? – ворвался в наш тесный мирок голос Геры.

– Вяжите, – сказал инкуб с явным неудовольствием. А потом подхватил на руки и понес прочь из проклятого логова.

Едва переступил порог, едва шагнул на крыльцо, в лицо ударил порыв ледяного ветра. Я задрожала и на несколько бесконечно долгих секунд пришла в себя. Протрезвела, чтобы осознать – все гораздо серьезней, чем думалось. Вокруг логова плотное кольцо оцепления, причем это не разномастная толпа – мужчины поголовно в камуфляже, с милицейскими щитами и дубинками. На подъездной дорожке замерли несколько зловещего вида машин. Где-то вдалеке слышался шум вертолетного винта.

Стало неудобно. Почти так же неудобно, как в тот момент, когда Глеб остановился перед толпой сотрудников ООО «С.К.Р.» и заявил – у нас с Кристиной Анатольевной все серьезно. Вот… вот теперь все сообщество знает, насколько серьезно.

Мамочки… и как жить дальше?