Глава 19

– Далеко нам еще? – приставала ко мне Эсси. Ей было скучно.

– Не слишком, – отвечал я раз за разом, но сегодня только выругался.

– Что, Север?

– Везунчик… – Я спешился, заставил коня поднять ногу и осмотрел копыто. – Ну вот не было печали, а!

– Да в чем дело-то, объясни!

Я вздохнул.

– Подкова болтается. Далеко мы так не уедем, надо подковать… Ты глянь, в округе никакой деревушки или хоть трактира нету?

Эсси кивнула и испарилась. Вернулась довольно скоро, довольная, сказала, неподалеку деревня и довольно большая.

– Ну и слава богам, – кивнул я.

Взял Везунчика под уздцы и пошел пешком.

Конь и так хромой, а если еще и ногу собьет, что мне с ним делать? Тем более к людям надо было выйти. Я, повторюсь, выглядел последним оборванцем. И если сам мог отмыться в речке, а одежду кое-как отстирать от грязи и копоти, то зашить ее было просто нечем.

Ну не могу же я в таком виде явиться в родные места?! Да меня там засмеют: у нас испокон веков считалось, что хоть рукоделье – занятие женское, но мужчина все равно должен уметь шить, а то и вязать. Мало ли, хоть дырку на штанах заштопать придется. Или латку на парус поставить. Или сеть сплести. Так что мальчишек и этому учили. Я тоже умею: получается грубо, не как у женщин, зато прочно. Да обычно большего и не требуется.

Ну и, конечно, Везунчика не мешало бы как следует вычистить и задать ему полную меру овса, а то одним подножным кормом сыт не будешь. И перековать, конечно. Для верности – на все копыта.

Я позвенел монетками в кармане: перед расставанием Ясенец… тьфу, ведьма всучила мне почти все, что у нее осталось.

– Бери, – сказала она, – я еще добуду. С голоду мы с Эррисом не помрем, он уж поймает дичину, а я зажарю. Ну или я по закромам у кого-нибудь пошарю, а тебе…

– Да не надо мне!

– Тебе коня кормить! – засмеялась она. – Бери-бери, это мышкины слезки…

Она была права. Мышкины слезки, как есть… Заплатить кузнецу, может, хватит, но на одежду и мешок корма – вряд ли.

Что ж, попробую подработать. Сейчас, после войны, мужчин по деревням днем с огнем надо искать, а много ли бабы одни наработают? А дел в начале лета всегда полно!

Я угадал: чуть не из-за первой же изгороди меня окликнула рослая статная женщина лет этак сорока или поменьше, она там огород полола.

– Эй, бродяга!

– Я не бродяга, – ответил я с достоинством, – я неудачливый путник. Хорошего дня тебе, добрая женщина.

– Добрая, говоришь? – прищурилась она и подошла поближе. – И впрямь, на бродягу не похож… Конь неплохой, да и сам на вид сытый… А что же ты в такой рванине, путник?

– Дело обычное, – обстоятельно начал я. – Ехал по своим делам, никого не трогал. Вижу: обочь дороги костерок горит, трое сидят, похлебку варят. Ну я, как водится, доброго вечера им пожелал, они пригласили, мол, присаживайся, уже темнеет, чего дальше-то ехать? А так веселее ночь коротать. Я и подвоха не почуял: одеты все хорошо, лошади, опять же, не одры какие-нибудь, спешился да подошел…

– Так-так… – протянула женщина, навалившись грудью на изгородь. Вид, что и говорить, был соблазнительный. Ну, для живого. – И дальше что?

– Посидели, выпили – у меня фляжка была, у них тоже кое-что нашлось, – продолжил я, – а потом старший и спрашивает: а что это, странник, у тебя в седельных сумах? Я говорю, да почти пусто там, для коня кое-что осталось да мне пожевать. А если проверим, спрашивает? Да тебя потрясем? А у меня, как назло, кошель на поясе… – Я вздохнул. – Ну вот и проверили и потрясли. Их трое, я один, видишь, раздели, чуть не нагишом бросили, кошель отобрали. Хорошо, я коня расседлывать не стал, да вдобавок не привязываю я его, он у меня ученый. Свистнул, он и сорвался в галоп. А то и вовсе бы на своих двоих ковылял! Побили меня маленько да бросили в овражек. Я выбрался и, поверишь ли, чтобы срам прикрыть, пугало огородное раздел! – Что и говорить, история с Эррисом пришлась как нельзя впору. – Коня по следам нашел – ну да он на свист идет. Только, видишь, по этим ухабам-буеракам подкову чуть не потерял. Хромает, перековывать надо. Есть у вас в деревне кузнец? Я б отработал!

– Кузнец-то есть, а как же, – задумчиво произнесла она и поправила платок на голове. Волосы убраны, стало быть, замужняя, это девицы косами хвастаются. – Только подмастерье у него уже имеется, молотобоец. И он тебя пополам сломает, если решит, будто ты на его место заришься.

– Да зачем бы мне это? – удивился я. – Я ж у вас случайно оказался…

– Ну мало ли… Тот горбун, хромой вдобавок и на лицо страшный, ему другую работу не найти, – пояснила она. – А ты вон какой справный… и, поди, не слабее будешь.

– Понятно… – протянул я, уже начиная понимать, на что намекает эта в высшей степени достойная женщина. Эсси тоже понимала, потому что захихикала. – А может, тут кому помочь надо? Я на все руки мастер: где что починить, прибить… Много мне не надо, припасы свои остались, мне б одежду какую-никакую раздобыть, да коня перековать!

– Как же не надо! – сказала она. – У нас вдов половина деревни! Мужиков-то на войну угнали, да не все вернулись. А кто вернулся, те увечные. Заходи-ка ты ко мне, путник… Работа для тебя найдется!

– Спасибо, добрая женщина, – ответил я, понимая, что попал в кабалу. Но что делать, сам я подковать Везунчика не мог. – Позволишь поставить коня в какой-нибудь сарай?

– Вон конюшня, – кивнула она на ветхое строение. – Раньше там мой мерин стоял, да я его одолжила соседке, у ней муж жив, а лошадь пала. Они мне за то дрова возят да делянку мою обещали перепахать под озимые. А я вот теперь и без лошади, и без мужика…

Тут я получил такой взгляд, что мгновенно все понял. Вот уж попал так попал!

– Ты уж извини, – покаянно произнес я, – да только я тоже с войны возвращаюсь. Еду вот и думаю, как это я дома покажусь, невесте своей: мне ж, уважаемая, пониже пояса досталось. Да так, что теперь мужик я только с виду… Глазами-то бы все сделал, ты вон какая ладная да пригожая, ан не могу! Может, когда-нибудь что и выйдет, а пока толку от меня в этом деле нету…

– Ах, вон оно что, – с явным сожалением протянула вдовица. – Ну что ж, не гнать же тебя теперь, сама позвала… Заводи коня да поди дров наколи и воды наноси. Я согрею, тебя же с щелоком отмывать надо! Я тебе одежду покойного мужа дам, может, не совсем впору будет, но все лучше твоей рванины!

– Вот за это спасибо, хозяйка, – улыбнулся я. – Только пока воду греешь, скажи, чем тебе пособить, не сидеть же сложа руки?

– Хлев вычистить надо, – сказала она. – Все равно ты в канаве вывалялся, так что давай-ка, потрудись. А там видно будет…

Я пожал плечами. Хлев так хлев, можно подумать, я дома никогда этим не занимался!

– Звать-то тебя как, путник? – спросила женщина.

– Север, – ответил я. – А тебя?

– Весса, – сказала она. – Но лучше уж зови хозяйкой.

– Да как скажешь, – хмыкнул я. – Где лопата у тебя, хозяйка? И куда навоз складывать? Покажи, сделай милость, чтоб потом перебрасывать не пришлось!

До вечера я исправно работал по хозяйству: наколол и наносил дров и воды, вычистил хлев (пришлось изрядно потрудиться, потому что сама Весса явно делала это редко, с другой стороны, бабе одной на хозяйстве тяжело, на все рук не хватит), курятник почистил (злющий петух явно намеревался проклевать мне дырку в голове), в конюшне прибрался, вычистил Везунчика и задал ему корма. Потом с огромным удовольствием вымылся (Весса, поливая мне из ковшика, смотрела с явным сожалением, мол, какой мужик пропадает!) и переоделся в чистое. Вещи хозяйкиного мужа оказались мне великоваты, видно, он был человеком крупным, причем в ширину. Ну да велико не мало, подпоясался потуже – и сойдет. Эсси, правда, обидно смеялась и говорила, что я похож на босяка, но куда деваться? Чай, не принц, чтобы в парче расхаживать…

Вечером Весса попыталась зазвать меня ужинать, а я отказался.

– Извини, хозяйка, я лучше на дворе перекушу. А то знаешь, соседи-то всегда глазастые, мигом слухи пойдут. Оно тебе надо?

– Да они иззавидуются! – засмеялась она, но тут же задумалась. – А и правда, раз от тебя по этой части проку нет, ночуй где хочешь. Вон хоть на сеновале. Все равно ж разузнают…

– Это как же? – заинтересовался я.

– А ты думаешь, мне одной по хозяйству мужская помощь нужна? – прищурилась Весса. – Те, у кого мужья и сыновья живы да на своих ногах ходят, берегут их как зеницу ока! А тебе надо и на корм коню заработать, и на подковы… Так что уж трудись, Север!

Я только плечами пожал: я ведь никуда не тороплюсь, а людям от меня какая-никакая польза. Опять же, Везунчик отдохнет да отъестся, а я, быть может, еще смогу расслышать песню Эрриса. Он ведь обещал дать о себе знать, а я не так далеко отошел. Волки могут подхватить… Если они тут водятся, конечно…

Весса вынесла мне хлеба с сыром, пару яиц, луковицу и крынку молока. Я поблагодарил и устроился у сарая, делая вид, будто неторопливо ужинаю. На самом деле молоко вылакали две кошки, обитавшие в конюшне (обе были такими тощими, что я заподозрил – тут и мыши не водятся, а кормить котов в деревнях не принято), хлеб, сыр и лук я скормил Везунчику, а яйца кинул поросенку.

Наутро я поднялся до рассвета, выгнал скотину (хозяйство у Вессы было небедным, она держала дойную корову и еще телочку, да вдобавок несколько коз), задал корм курам и свиньям (ну и Везунчику, само собой), снова вычистил хлев, наносил воды и наколол дров, сделал вид, будто позавтракал, и взялся за дело уже всерьез. Поменять дранку на крыше, она прохудилась, забор поправить, а то покосился, да и кое-где дыры имеются, пару досок в полу сменить, провалился… И вот так – до самого вечера.

Я не жаловался. Весса сказала, что за овес для коня я уже расплатился, а вот за одежду (она взяла у соседки еще кое-что мужское, мне почти впору), сапоги (тоже ношеные, но мне какая разница?) и перековку придется еще поработать. Одной вдовице я почти целиком переделал изгородь: ее бык поломал, когда удрал порезвиться. У другой, с целым выводком малышни, места в доме было мало. Муж начал было летнюю пристройку, да его в армию угнали, вот я и закончил начатое. Третьей я что-то там перекапывал. Четвертой – засохшие яблони пилил. Пятой – колодец чистил. Два дня чистил, уделался опять по самое некуда, хорошо еще, старые мои тряпки Весса сжечь не успела, новую одежду жаль было марать.

Понятно, женщины в большинстве своем думали, что Весса приврала, для себя решила такого рукастого мужика приберечь, но я держался стойко. И, кстати, именно поэтому весь день ходил чумазым: к источающему ароматы стойла и гнилья мужчине не всякая отчаянная женщина полезет! Хотя и такие попадались, но мне удалось спастись бегством.

Работы хватало, и еще как! Те мужчины, что вернулись с войны, частенько еле ноги волочили, а иногда и волочить было нечего. В таких домах мне тоже дела хватало, а малышня начала таскаться за мной хвостом: я им по вечерам дудочки из орешника делал, с горошинками, на всю деревню свист стоял. Да какой, с переливами! Молодых парней вот совсем не было: должно быть, если живы остались, решили, как я когда-то, посмотреть чужедальние страны… Самому старшему мальчишке в деревне было лет двенадцать, не больше. Ну а девочек я не считал.

Вот так незаметно прошла неделя, потянулась вторая, и Весса как-то вздохнула:

– Эх, Север, оставался бы ты у меня, а?

– Так что с меня проку? Сама же говорила, – усмехнулся я.

– Ну… Руки-то у тебя на месте, – сказала хозяйка. Была она по-своему хороша этакой деревенской, немного тяжеловесной красотой. Темноволосая, темноглазая, с высокой грудью и крепким задом. – Без мужской ласки, конечно, несладко, но ты ж сам говоришь, может, и наладится? И работник есть в доме! А что детишек нету, так вон у соседок семеро по лавкам, хоть девочку отдадут на воспитание, еще и спасибо скажут!

– Да у меня ведь невеста есть, – напомнил я. Эсси душераздирающе вздохнула. Ее очень забавляла эта ситуация. – Хоть проку от меня нет, но должен ведь я ей показаться. Кто ее знает, вдруг она думает, как ты: был бы мужчина в доме, а сирот нынче хоть отбавляй, можно бесхозных ребятишек пригреть… Ну а нет, так я вернусь. Хорошо в ваших краях!

– Неволить я тебя, конечно, не могу, – вздохнула Весса. – Держи вот. Раз… два… Иди уже к кузнецу, а то у тебя этак конь совсем застоится.

– Благодарствую, хозяйка, – кивнул я, приняв от нее монетки. – Пойду и впрямь схожу, пока он обедать не сел.

Я вывел Везунчика из конюшни и неторопливо направился в сторону кузницы. Работы у кузнеца сейчас было немного: лошадей в деревне осталось всего ничего, так что перебивался он, прямо говоря, с хлеба на воду. Еще и подмастерье кормил. Видел я его: в самом деле горбун, мне ростом едва по грудь, но ручищи такие, что копыто Везунчика в этой лапище скрылось целиком.

Как говорила Весса, кузнец тоже помогал соседкам. Но у него и своя семья имелась, и хозяйство, опять же. Не разорвешься. Рекрутеры же его не отловили по одной простой причине: он два месяца просидел в погребе, прячась от солдат, потому как совершенно не хотел идти воевать с нечистью.

Кузнеца в его отсутствие изображал как раз подмастерье. Его умения хватало, чтобы подковать коня или смастерить что-нибудь несложное, но не более того. Ну а калека никого не интересовал. Все об этом знали, разумеется, но молчали, как проклятые: хотя бы один здоровый сильный мужчина в деревне – это уже неплохо…

– Я слыхал, ты с войны, – завел он разговор, неторопливо постукивая молотком по подкове. Кузнец был еще молод, крепок и плечист. Должно быть, его жене вся деревня завидовала.

– Да, занесла вот нелегкая, еле выбрался, – вздохнул я, гладя Везунчика по морде. Впрочем, больше по привычке: он ни капли не нервничал, даже когда над ухом грохотали металлом по металлу.

– Говорят, покалечило? – с неуклюжей деликатностью спросил кузнец.

– Да, – коротко ответил я. – Что, тетки растрепали?

– Конечно. У них языки что помело. Или ты выдумал? – прищурился он.

– Не смеши! У вас тут девицы справные, женщины красивые, вон хоть мою хозяйку взять… Думаешь, я б удержался?

– Н-да, это точно, – кивнул он, подумав. – Тем более если с войны, да женской ласки давно не знал, точно б не сдержался. А если б не сдержался, через час вся деревня об этом знала бы, потому как, повторяю, языки у наших баб длинные, похвасталась бы, как пить дать… А, да что делать! Время такое поганое, любому проезжему-проходящему рады. Меня-то на всех не хватит, да и не хочу я от жены гулять, я ее люблю!

– Может, еще наладится, – сказал я.

Горбун раздувал горн, кузнец что-то там выстукивал молотом, выправляя подкову. На все четыре у меня не хватало, но хоть эту сменить было необходимо.

– Наладится, конечно, – ответил он. Помолчал и спросил негромко: – Как оно там, на войне-то?

– Паршиво, – честно ответил я. – Я бывал на обычной войне, там еще худо-бедно, люди как люди, они тебя убить норовят, а ты их. А вот на этой, когда с той стороны всякая нечисть прет – это уж и вовсе мрак и ужас кромешный.

– А ты нечисть взаправду видал?

«Я сам такой», – чуть не сорвалось с языка, но я вовремя его прикусил и сказал только:

– Доводилось.

– Близко?

– Да вот как тебя, – ответил я. – Но это мертвяки были. От них удрать можно. Они хоть и опасные, да неповоротливые. А вот из соседнего отряда всего трое уцелело – на них какое-то чудище с воздуха напало и головы пооткусывало. Так что ты правильно отсидеться решил. Я-то раньше наемником служил, хоть чего-то умею, а тут собрали крестьян, оружие дали, но много ли с них проку? Считай, на убой погнали.

– Это верно… – вздохнул он и почесал нос черной от копоти рукой. – А еще какие чудища там попадались?

– Да мне почем знать? – удивился я, помогая ему завести Везунчика в станок и поднять ему ногу. Впрочем, кузнец и один бы справился, он был куда крупнее и сильнее меня, а конь не сопротивлялся. Говорю же, на редкость спокойное животное! – Вот мертвяков, повторяю, видел, и немало. Гадость невероятная, а уж воняют… Оборотней видел издали, и слава всем богам, что издали… сколько они там наших порвали! Ну еще издалека – эту тварь летучую, но я даже не разобрал, на что она похожа, не до того было, чтоб вглядываться, я нору поглубже искал… А ты почему спрашиваешь?

– Да так… из любопытства.

– Что-то непохоже, – протянул я. – Как-то у тебя глаза забегали.

– Ну уж! – буркнул кузнец, сноровисто прилаживая подкову. – Вот, готово!

– Благодарю. – Я протянул ему деньги. Эсси задумчиво реяла рядом, потом шепнула мне на ухо:

– Север, тут что-то не так. Ты не молчи… По-моему, он очень хочет тебя о чем-то попросить, но никак не решится. Придумай что-нибудь!

Я нахмурился. Интересно, что такого может от меня потребоваться кузнецу? В подмастерья позовет? Так у него уже есть, да сноровистый. Мне никогда так с горном и с молотом не управиться, тут не только сила, но и умение важны! А что еще? По хозяйству он и сам все сделает, вон здоровенный какой… Бревно, конечно, в одиночку не поднимешь, но о таком что стесняться спросить?

– Пойдем, проводишь меня, – предложил я по наитию и взял Везунчика под уздцы. – Все равно, смотрю, работы у тебя сейчас не так чтоб много…

– Да, я больше по хозяйству, – кивнул он, снял фартук и велел горбуну: – Закончи там по мелочи, а я передохну… Идем.

Мы вышли за ворота и неторопливо направились в сторону дома Вессы.

– Хорошо, что ты у нас подзадержался, – произнес кузнец. – Говорю, я один здоровый мужик на всю деревню. Остальные либо еще не выросли, либо совсем ветхие, либо калеки.

– Я уже насмотрелся.

– Но ты рукастый, хоть и видно, что давно в деревне не жил, – выдал он, оттирая руки какой-то тряпкой, которую выудил из кармана.

– Но родился-то там, – улыбнулся я и покосился назад. Эсси сидела на спине Везунчика, с интересом прислушиваясь к нашей беседе.

– Да, только, гляжу, далеко отсюда, – кивнул кузнец. Заметил мое недоумение и пояснил: – Крышу ты вдове Лосси перекрывал, из моего двора видно. У нас не так дранку кладут, я такое вообще первый раз вижу. Заборы тоже не так городят. Потом-то похоже выглядит, а если присмотреться – малость не то. Не из наших ты краев.

– Так я этого и не скрываю, – ответил я. – Я с севера родом, делаю, как у нас испокон веков принято. Прочно – и ладно. Никто ж не жалуется.

– Это да… – Он помялся. – Слушай, Север, ты говоришь, нечисть видел?

– Ну?

Эсси яростно закивала и замахала руками, мол, разговори его!

– А лошади ее боятся?

– Да еще как, – спокойно ответил я.

Везунчик от меня не шарахался, а коровы Вессы были настолько флегматичны, что разок только замычали возмущенно, когда я выгонял их из хлева. Козы – те и так шустрые, поди пойми, что их вспугнуло, свиньям все равно, кто их кормит, а собак тут почти не было. И опять же, не разберешь: просто на незнакомца пес брешет или на что другое! А вот кошки, кстати, меня не боялись. Вернее, чуяли, что не обычный человек, но не шарахались. Кошки, говорят, вообще видят то, что человеческому взгляду недоступно.

– От мертвяков кони так понесли, что больше солдат поубивали, чем сами те мертвяки. А ты почему спрашиваешь?

– Да понимаешь, – он с силой потер лоб, – есть у нас в деревне сиротка один…

– Только один?

– Шуточки у тебя, Север, – буркнул кузнец. – Не один, ясное дело, да всех как-то по домам разобрали. Кто кум, кто сват покойным родителям, а этот никому ко двору не пришелся. У меня своих пятеро, мне тоже лишний рот не нужен, да жалко ж… Вот, приютил. Он гусей пасет, может, видел мальчонку?

Я кивнул. Да, был такой мальчонка. Лет восьми, а может, и меньше. Худенький, большеглазый, с вечно мечтательным выражением лица. Он, помнится, все выпрашивал у меня дудочки, а когда я спросил, зачем ему столько, серьезно ответил, что никак не может найти правильную. Правда, он уже дня три не приходил, может, последняя моя поделка оказалась такой, как нужно?

– Ну так вот он говорит, что видел чудище лесное, – мрачно произнес кузнец. – И что оно ему помогает. Только показать не смог. Я и решил, глупости болтает, придумщик тот еще, да только…

– Что? – заинтересовался я.

– Следы, Север, – сказал он. – Следы я видел. Какого-то неведомого зверя, у нас таких отроду не водилось. Самого чудища не заметил, Юрек сказал, оно меня испугалось и спряталось, да только там лапища – во!

– А я-то при чем?

– Пойдем, вместе сходим посмотрим? – попросил кузнец. – Я не то чтоб боюсь, да говорю, ты уйдешь, а я один здоровый мужик на всю деревню, когда еще парни вернутся… если вернутся. А вдруг чудище проголодается?

Я подумал.

– Лучше я один схожу, потихоньку. Может, чудище – если оно в самом деле есть, а то вдруг Юрек его выдумал – тебя уже знает по запаху и прячется. А я тут человек чужой, мало ли, мимо шел… Только скажи, где мальчонка гусей-то пасет?

Он объяснил, и на лице его читалось искреннее облегчение. Я его вполне понимал: чужой ребенок, неведомое чудовище, очень может быть опасное… А у кузнеца своя семья, не хочется рисковать, пусть лучше этим займется мимохожий вояка!

Я отвел Везунчика на двор Вессы, поставил в конюшню, сунул за пояс топор и отправился на луг к ручью, где Юрек должен был пасти гусей.

Трели дудочки моего изготовления не услышал бы только глухой, тем более мальчик явно старался. И я бы сказал, выходило у него очень даже недурно: простенькую пастушью песенку он выдувал задорно и с редкими переливами.

– Дядя Север! – обрадовался мальчишка, завидев меня. – А ты чего здесь?

– Да пошел вон бревно в лесочке обрубить. Слышу, ты свистишь, вот и вышел посидеть, отдохнуть, – ответил я и опустился рядом. – Небось не прогонишь?

– Не… – заулыбался он. – Ты хороший. У тебя дудочки такие…

– Хочешь, научу делать? Еще из тростника можно, да тут у вас не растет.

– У нас рогоз растет, из него можно? – загорелся он.

– Возьми да попробуй, – кивнул я, поглядывая по сторонам. Гуси паслись себе, гоготали о чем-то своем, а больше вокруг никого не было. – Вдруг получится? Наверно, звук будет потоньше, ну так ты возьми несколько стеблей разной толщины, свяжи вместе…

– Я понял, понял! – подпрыгнул Юрек. – Там можно так придумать, чтобы звук был толще или тоньше! Сперва в одну дуешь, потом в другую… Вот здорово! Спасибо, дядя Север!

– Мне-то за что? – усмехнулся я. Про такую штучку мне рассказал один боец с юга, только они использовали даже не тростник, а бамбук, в этих краях его не водится. – Не скучно тебе тут одному, а?

– Нет, дядя Север, – заулыбался мальчишка. Был он неухоженный, но все равно симпатичный. – Как тут скучать? Вон гуси… безобразники страшные… так и норовят разбрестись! Если б не мое чудовище, я б их уж раз пять упустил! Я как задумаюсь, так они и разбредаются, я забываю смотреть…

– Чудовище – это кто? – поинтересовался я. – Собака? У вас тут псов почти нету, кормить нечем, поди?

– Н-нет… – опомнился Юрек. – Не собака.

– Друг твой?

– Подруга, – честно ответил он, прикусил губу и вдруг выпалил: – Дядя Север, ты только не говори в деревне про нее! Ее убьют!

– Да почему?! – изумился я. – Это что, нечисть какая-нибудь?

Юрек молча кивнул.

– Ничего не понимаю. Да скажи ты мне, не выдам я твою подружку! Если до сих пор не съела, так и дальше не тронет…

– Я по весне гусей выгнал, – шмыгнул он носом. – Ну и задремал на солнышке. Проснулся – ой, думаю, вот будет мне, все куда-то подевались! И почему-то копна сена рядом, а откуда ей там взяться? Я ее потрогал, а у ней глаза открылись… Я аж за ручей удрал. Хотел домой сразу бежать, да без гусей-то нельзя, спросят с меня за гусей!

Юрек снова шмыгнул носом и продолжил:

– Ну я смотрю, она сидит, не двигается. Осмелел, поближе подобрался, думаю, убегу, я быстрый, а она вон какая туша… Потыкал палочкой – чудище только глазами хлоп да хлоп. Ну я и понял: она голодная, сил нету. Отдал ей свою краюшку и сыра кусок – только мелькнули!

– А потом что?

– Да что… – неохотно произнес мальчик. – Я так и пасу гусей. Ей ношу, что смогу достать, но самому-то тоже жрать хочется… А она добрая, помогает! Я засну, так она птицу собирает, они ее не боятся совсем. Ну а если человек идет, так она стожком прикидывается. Вон она, позади вас…

Я покосился назад. Да, действительно стожок, только для них еще рановато. И вдобавок…

– Лабива, чтоб тебя! – сказал я. – Хватит прикидываться. Не узнаешь, что ли?

В стожке сена вспыхнули два ярко-оранжевых глаза, он поднялся, сделавшись выше меня на две головы, встряхнулся – только сухая трава полетела.

– Север-р-р… – пророкотала она. – Ну и встр-р-реча!

– Эх ты, дура косматая, – ласково сказал я, обняв старую знакомую. – Как тебя сюда занесло?

– Иду на север-р-р… – ответила Лабива.

Из всех хозяйских чудовищ она была самой незлобивой. Более того, нянчила последнего моего хозяина. Пушистая, ласковая, милая Лабива, более всего напоминавшая вставшего на дыбки очень лохматого медведя с круглыми кошачьими глазами, подходила на эту роль как нельзя лучше. Потом она еще занималась юным пополнением: молодыми оборотнями и прочими. Ну а затем хозяин решил отправить сражаться и ее, и с тех пор я о Лабиве не слышал. Действительно, ну и встреча!

– А тут что потеряла?

Лабива понурилась, подошла поближе и села рядышком. Юрек глядел на нас с изумлением.

– Мальчик совсем никому не нужен, – пояснила она. – Кормят, и то хор-р-рошо. А ему скучно. А он хор-р-роший.

Юрек хихикнул и подлез к ней под левую лапу. Лабива осторожно его обняла.

– Он меня не испугался, – сказала она. – Покор-р-рмил. Куда ж я денусь? Кругом колдуны… прячусь вот. Гусей помогаю пасти. Они умные птицы, но своевольные. Ну да ничего, уж управимся, а, Юр-р-рек?

– Ага! – радостно сказал он. – Если дядя Север нас не выдаст!

Я, если честно, остолбенел, а Эсси усмехнулась и сказала:

– Вот тебе красавица с чудовищем! Вернее, наоборот!

– Ну тебя, – отмахнулся я. – Скажешь тоже… Лабива, золотце, опасно тебе здесь оставаться. Охотники совсем недалеко, я сам едва ушел!

– Ты? – вскинулся Юрек. – Погоди, дядя Север, я что-то не пойму… ты и ее знаешь, и сам… ты сам…

– Да, я сам нежить, – с досадой ответил я. – Но людей не ем. Я вообще не ем, не бойся. И держи язык за зубами! И так вон протрепался… Думаешь, я с топором правда по дрова пошел? Кузнец меня попросил разузнать, что там за чудище, о котором ты болтаешь, ну и… сам понимаешь…

– Нет-нет-нет! – в голос заревел мальчишка и вцепился в Лабиву. Та погладила его по голове мохнатой лапой и тяжело вздохнула. – Не отдам ее! Это мое чудовище! Мое!!! Я лучше с ней в лес жить уйду, только пусть не трогают!..

– Великий Нижний, как же вы мне надоели… – сказал я и поднялся на ноги. – Пойдем.

– Я думаю, Великий Нижний выражается примерно так же, – хихикнула Эсси, с большим удовольствием наблюдавшая это представление.

– Ты-то уж не доканывай, – попросил я.

Весса топила печь. Дым шел столбом, я прочистил дымоход буквально на днях, теперь тяга была в самый раз.

– Хозяйка, – сказал я, – ты говорила, что могла бы взять сиротку, если б я остался?

– Могла бы, – нахмурилась она, отирая руки о передник.

– Но поскольку я как мужчина негоден, сошел бы тебе просто работник по хозяйству? Чтоб и за скотиной смотреть, и прибраться, и починить чего, и вспахать… А? Только за одну лишь кормежку.

– Я б не отказалась, – сказала Весса настороженно. – А что?

– Да вот, – вздохнул я, – у кузнеца приемыш, а у приемыша – нянька обнаружилась. Ты только не пугайся, она людей не трогает.

Хозяйка попятилась при виде Лабивы, но все-таки сдержалась. Такой силы духа еще поискать!

– Так это ж нежить! – севшим голосом произнесла она.

– Нет, хозяйка, Лабива живая, – улыбнулся я. – Нежить – это я. Я уж много лет как помер.

Весса приоткрыла рот. Потом потрясла головой.

– Но ты же мужик как мужик! – выпалила она. – Ну разве что не… того-этого!

– Ну так нежить разная бывает, – ответил я. – Оставишь Лабиву с Юреком? Я за нее ручаюсь, она добрая, нянькой служила, а теперь вот скитается… А мальчик подрастет, будет тебе помощником, у кузнеца-то своих полно!

– Так ее ж в топоры возьмут… – опасливо пробормотала Весса, подойдя поближе. – Экое страхолюдище! Да ты чего? Чего?! Ты что, плачешь, что ли?!

– Не обижай ее! – завопил на всю улицу Юрек и снова обеими руками вцепился в Лабиву, из оранжевых глаз которой и впрямь покатились слезы. Чувствительная она донельзя! – Не обижай, она добрая, я ее люблю, я лучше с ней буду жить, чем с людьми!

– Да погоди ты, – одернула Весса. – Чего голосишь? Сейчас как понабегут бабы, покою не жди… Эй, чудище…

– Ее Лабивой зовут, – вставил я.

– Ага… Лабива, ты чего делать умеешь? Ну, стряпать – это я сама, а там воды наносить, дров наколоть, скотину обиходить сумеешь?

Лабива утерла глаза и покивала. Ее пепельно-рыжая шерсть развевалась на ветру.

– Я, госпожа, все умею, – застенчиво произнесла она. – Стр-р-ряпать тоже. И ем мало. И сплю во двор-р-ре. И за кор-ровой ходить умею, и за козой, и за птицей. Вы не глядите, что я такая… не как люди.

Весса помолчала. Юрек снова прижался к Лабиве.

– А, пес с вами, оставайтесь, – сказала наконец моя хозяйка. – Север вон уедет, а мне что делать? Кузнецу и впрямь своих ребят хватит, а у меня никого. Юрека к себе возьму, я его родителей помню, хорошие были люди. А ты, – кивнула она Лабиве, – помогать будешь. И чтоб не шалила! Чуть скажу – живо в подвал, а то шастают всякие, ищут…

– Думаешь, в деревне не удивятся, что у тебя такая гостья? – не удержался я.

– Пускай удивляются, – хладнокровно сказала Весса. – Ты вон один за две недели чего наворотил! А если эта лохматая приживется, мы горя знать не будем! Пусть остается… Чего уж… Говоришь, нянькой она была? Юрек с ней поладил, скотина ее не боится, значит, не дикий зверь. Уживемся как-никак…

Лабива шмыгнула носом. При ее внешности это было… впечатляюще.

– А я поеду, – сказал я. – Солнце еще высоко, так что… Пора мне, хозяюшка. Вы не пропадете, Лабива вот поможет, она сильная, не хуже мужика. То есть хуже, но только в одном… Но тут уж, прости…

– Ладно тебе, – отмахнулась Весса, подошла и обняла меня. – Мог бы и сразу сказать, что неживой.

– Так ты б меня выгнала.

– Нет, милый, не выгнала бы, – криво улыбнулась она. – Мужа моего тоже мертвяком сделали. Сослуживец весточку передал, мол, видел его убитым, а потом – во вражеском строю. Если б он был такой, как ты, разве ж я бы его смогла за порог выставить, сам подумай? Иди, гладкой тебе дороги… Коню твоему я овса насыпала, хватит хоть насколько…

Вот так я и ушел.

– Юрек! – слышал я за спиной командный голос. – А ну живо коз загони, ужин поспел! Лабива, иди в дом, не на крыльце ж тебе ночевать, чудище лесное… тьфу, с тебя шерсть-то как летит! Дай вычешу, потом спряду, что ли, все польза!

«Они не пропадут», – подумал я, выезжая на дорогу. Как уж Весса будет разбираться с кузнецом по поводу Юрека, меня не волновало. Договорятся как-нибудь, тут все свои. И Лабиву не выдадут, тот же кузнец ее в своем подвале спрячет…

– Иногда я даже верю в людей, – задумчиво произнесла Эсси, пристроившаяся у меня за спиной.

– Я тоже, – улыбнулся я.

Впереди лежала долгая дорога…

Эпилог

Мы добрались до места только осенью. До листопада еще было далеко, но уже золотились березы, особенно яркие на фоне темных елей, алела рябина, а по утрам трава серебрилась инеем.

– Вот это… вот это да, – прошептала Эсси, когда Везунчик неторопливо вывез нас из-за поворота.

Я тоже прикрыл глаза, вспоминая, потом открыл… Все было на месте. Серое облачное небо, редко-редко в нем прорывается ярко-синее окошко с ослепительным солнцем в зените. Свинцовое море с редкими золотыми бликами на воде, рыбацкие лодки качаются на волнах, такие маленькие издали, а совсем уж на горизонте маячит корабль с полосатым парусом…

Черный лес на ближнем холме. Синий лес на дальнем холме… Это просто названия, там одинаковый ельник, но они кажутся именно такими, и мы привыкли их так называть.

– Мой дом был вон там, – указал я, – на обрыве. Высоко, страшно, мне все мальчишки завидовали!

– Там и сейчас дом стоит, подворье большое, – сказала Эсси, взмыв повыше и вернувшись. – Но ты… не знаешь, твоя это родня или кто-то чужой?

Я молча кивнул, и она не стала ничего говорить.

Да что тут скажешь? Не могу же я вломиться в дом к четвероюродному внучатому племяннику и заявить, что вот он я, явился не запылился… Может, и не поверит, но непременно приветит, а что мне делать потом? Не торчать же у всех на виду! Лучше найти какую-нибудь избушку с краю, на постой попроситься, работать-то я могу…

– Ты жалеешь, что не согласился снова стать живым? – спросила вдруг Эсси.

Я честно подумал.

– Нет.

– И я не жалею.

– Ты хочешь, чтобы я сказал: ах, если б я ожил, то мы были бы разлучены навек, – добавил я, и Эсси засмеялась. – Нет. Таким, как мы, уходить и возвращаться нужно только вдвоем. Надеюсь… нет, перестань хихикать! Надеюсь, Великий Нижний нас все-таки примет… когда-нибудь. А пока я не начал разваливаться на ходу, хочу побыть в родных краях!

– А потом?

– Там видно будет, – ответил я и подогнал Везунчика. – Может, в море сходим, чем боги не шутят? Я вроде не забыл, как на веслах сидеть…

Вот уже показались крыши… интересно, сколько раз их перекрывали? Вон дом старосты, причал…

Я узнавал каждую мелочь, как будто не пропал на годы и годы. Или же здесь ничего не менялось?

– Смотри! – дернула меня Эсси.

Впереди по тропинке неспешно ковыляла старуха лет так… А, я никогда не был силен в таких вещах! Но это была именно не пожилая тетушка, а старуха, крепкая, сильная, вон какую корзину волочит…

– День добрый, бабушка, – окликнул я, подъехав поближе и спешившись, – вам тяжело, поди? Пособить?

Тут только я вспомнил колдунов: они удивлялись моему старинному наречию. Поймет ли меня старуха?

Она остановилась, оглянулась – глаза были яркие, молодые, цвета моря в ясный день, – и улыбнулась.

– Какая я тебе бабушка! – сказала она. – Старуху нашел! Я тебе в матери гожусь, а не в бабки, лось молодой… Но корзину возьми, ага, раз уж по пути. Ты чьих будешь?

– Наверно, уже ничьих, – честно ответил я. У меня отлегло от сердца: либо речь изменилась только у торговцев, либо бабка просто знала старые слова. – Давно уехал отсюда…

– Так давно, что даже я не упомню?

– Гм… – Я и забыл о вредности наших женщин. И решил не запираться, все равно ведь выведет на чистую воду. – Видимо, так. Я из потомков Йолли Совы и Дильяна Шестипалого. Скажи, уважаемая, хоть кто-то из этого рода жив?

– Ну если я еще могу тащить корзину, то, видно, жива, – хихикнула она и сощурилась. – Я слыхала, когда-то Ньорт Головешка ушел искать удачи да не вернулся, а ты тоже чернявый… Видно, все же сумел он детей наплодить. Ты вон той же масти, да и о родных местах знаешь!

– Конечно знаю, – улыбнулся я. – Меня и звать так же. А тебя, уважаемая?

– Йолли, – засмеялась она. – Как матушку твою!

– Уважаемая, я…

– Да кого ты обмануть хочешь, сынок? – негромко произнесла она, легко отобрав у меня увесистую корзину и поправив головной убор. – Ты же давно умер. Ты умер для своего рода, для семьи… да и просто так. Но ты вернулся.

– Я не…

– Ты не злобный дух, – отмахнулась старуха. – Стала б я иначе с тобой разговоры разговаривать. Ты просто вернулся домой, Ньорт Головешка. Старая Йолли плохо видит, но никакому духу ее не обмануть, ясно тебе?..

– Ну, уважаемая, если учесть, что ты – потомок кого-то из моих братьев или сестер… – невольно засмеялся я. – Хочешь, знаки на плече посмотрим?

– Не сейчас, – строго отрезала она, а потом произнесла уже мягче: – Домой-то пойдешь, нет?

– Домой? – Кажется, голос у меня дрогнул.

– Ну надо же тебе где-то… быть. – Глаза у старой Йолли были пронзительные, с точечным зрачком. – Коня расседлать, накормить-напоить…

Признаюсь, я растерялся. Я и забыл, как тут у нас… просто. Встретила вот в лесу давным-давно умершего родственника и пригласила домой, потому что коня ж надо напоить! Это не там, откуда я пришел. Там сразу бы схватились за вилы да топоры, узнав, что я мертв.

– А примут? – спросил я.

Эсси испуганно вздохнула у меня за плечом.

– Ты же наш, – хмыкнула та. – А девушка-то твоя?

– Ну а чья ж, раз со мной? – хмыкнул я, решив не удивляться ничему.

– Ну мало ли… – Йолли сощурилась, лицо ее, и без того морщинистое, сделалось окончательно похожим на сушеное яблоко. – Девонька, одежку смени. У нас так не ходят.

Выражение лица Эсси я бы не взялся описать.

– Попроси… ай, да откуда мужику знать, что к чему, – махнула старая ведьма рукой. – Сама увидишь, разберешься. Ты где ее взял? – это уже адресовалось мне.

– Где взял, там больше нет, – огрызнулся я.

Йолли подошла ближе и осторожно коснулась моего бока именно в том месте, куда я спрятал косточки Эсси.

– Большая любовь, – произнесла она задумчиво.

– Да никакая это… – начал было я, но вдруг осекся и сказал: – Ты права, уважаемая. Большая. Первая и последняя. И даже смерть не разлучит нас. И даже Великий Нижний. Мы его уже довели.

Эсси едва заметно поцеловала меня в щеку.

– Пойдем ко мне, – сказала старуха, о чем-то подумав. – Я на отшибе живу, знаешь, как ведьме положено. Муж давно помер, так что места хватит. И мне не так скучно, да и тяжело уже одной с хозяйством управляться. Другим ты не помешаешь, а там видно будет. Идем!

Ну правда, кем бы ей и оказаться, как не ведьмой! И Эсси она разглядела… Я переглянулся с нею и улыбнулся: у привидения был крайне озадаченный вид. Конечно, думай теперь, что носят в глухом селении у моря…

– Уважаемая, я сперва схожу к морю, – сказал я. – Столько лет не видел, наглядеться не могу…

– Иди, – кивнула она и улыбнулась. – Коня забрать? Я доведу, не беспокойся.

– Не нужно, – покачал я головой. – Мы, знаешь ли, давно вместе. Пусть тоже посмотрит.

Старая Йолли снова пристально взглянула мне в лицо и вздохнула.

– Во-он там мой дом, видишь? – указала она. – Серая крыша, а труба беленая. Только с берега ты с конем не поднимешься, иди…

– Вдоль обрыва по козьей тропке, а там меж старых сосен прямо через рощу, – подхватил я. – Знаю-знаю!

– Все верно. Только старых сосен давно нет, ураганом повалило. Но пройти там можно, – засмеялась она. – Иди уже… гулена.

Она неторопливо заковыляла дальше, а я все-таки спустился к линии прибоя. Везунчик недоуменно фыркал и перебирал ногами: его удивлял сильный ветер и соленая вода.

– Как тут… просторно, – негромко произнесла Эсси, глядя на море. – Какое оно большое и… и пустое…

– Это так кажется, – заверил я. – Просто все в море. Скоро вернутся, тогда на берегу будут лежать лодки, а вон там, подальше, может, и корабли вытащат, хотя они еще должны быть в походе. Старики станут чинить сети, хозяйки – разбирать рыбу… Гомону будет, как на птичьем базаре. Ну что, пойдем?

– Я еще немножко посмотрю, ладно? – попросила Эсси, и я кивнул.

Тучи снова разошлись. Солнечный луч позолотил хмурые волны и пену прибоя. Я высмотрел в воде пару интересных камешков, выудил их и убрал к остальным. Потом разберусь, что они будут означать в новом моем раскладе. Вдруг старая Йолли что-нибудь подскажет, она-то наверняка умеет гадать… Откуда-то тянуло вкусным дымком, может, это как раз Йолли растопила очаг и ждет нас.

Эсси завороженно смотрела на море, прижавшись к моему плечу. Везунчик тыкался храпом в другое мое плечо, намекая на то, что неплохо бы уже отправиться в теплую конюшню. Где-то далеко уходили в леса Хадрисс с единственным сыном, брели к югу Эррис с безымянной ведьмой, пасли гусей маленький Юрек с его чудовищем…

И, в сущности, ничего не значит то, что я давно мертв, если кому-то другому я помог сберечь нечто большее, чем просто жизнь?