Глава 37

37

— Дедуля, — моя внучка, пятилетняя Леночка, крепко обнимает меня за шею и обиженно шепчет на ухо. — Я соскучилась по тебе, дедуля. А ты соскучился?

Она отстраняется и заглядывает в мои глаза. Я не могу сдержать улыбки. Её щёки пухлые, румяные. Так и хочется потихать эту милаху

— Конечно, соскучился, — говорю я, и голос сам по себе становится мягче, грубоватые нотки куда-то уходят.

Лена вздыхает с театральной облегчённостью и затихает у меня на коленях. Она приваливается к моей груди, и я её аккуратно приобнимаю. От неё пахнет клубничными мармеладками.

Мой старший сын Паша, её отец, сидит передо мной за столом и буравит меня мрачным взглядом.

Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. На нём классические брюки, белая рубашка. Гладко выбритый и аккуратно причесанный. Выглядит хорошо.

Свободной рукой я подхватываю вилку и аккуратно наматываю на неё спагетти в сливочном соусе. Запах пармезана, сливок и белого перца щекочет ноздри.

В кафе шумно, играет ненавязчивая джазовая музыка. Она смешивается с гулом голосов и звоном посуды. Солнечный луч, пробивающийся сквозь высокое окно, падает прямо на наш столик и красиво подсвечивает фарфоровый чайник с зеленым чаем.

Подношу вилку к своим губам, но Лена приподнимает ко мне лицо и с готовностью открывает рот.

Я со смехом меняю траекторию и кормлю хитрого птенчика на моих коленях.

— Ам! — говорит она, ловко забирая спагетти, и начинает сосредоточенно жевать.

Пока Лена жуёт, я всё же успеваю и в себя затолкать порцию. Спагетти идеальное «аль денте», соус бархатистый, с лёгкой горчинкой от пармезана. Вкусно. Я из-за беготни за Поздняковой и её воспитания хорошо проголодался.

А вот мой сын Паша не ест. Он к своей запечённой радужной форели с розмарином и лимоном даже не притронулся. Всё смотрит и смотрит на меня.

Я сам к нему не лезу с разговорами. Мне уже достаточно того, что он вышел из молчания и игнора, которое длилось почти четыре месяца.

Он обиделся на меня и замолчал после того, как я официально заявил, что встречаюсь со Снежаной. У нас с ним случился громкий скандал, в котором он назвал меня стареющим маразматиком, а Снежану — бессовестной, меркантильной шлюхой. После ни звонков, ни сообщений. Только Лену ко мне иногда привозила его жена Катя и то только по собственной инициативе.

Вот сегодня он неожиданно вышел на связь и попросил о встрече.

Мой смартфон на столе, рядом с чайником зелёного чая, вибрирует. Экран загорается, и на нём вновь высвечивается фотография Снежаны. Это уже седьмой звонок подряд.

Я откладываю вилку на чистую бумажную салфетку, протягиваю руку.

Паша зло зыркает на телефон, его брови сдвигаются. Когда я сбрасываю вызов и переворачиваю смартфон экраном вниз с глухим стуком о дерево стола, он опять смотрит на меня, и в его глазах, кроме привычной неприязни и усталого раздражения, появляется удивление.

Меня сейчас совершенно не тянет разговаривать со Снежаной, которая, вероятно, опять устроит мне девичью истерику и будет плакать в трубку, требуя объяснений про Веру и нашу воображаемую двойню. Сейчас у меня нет сил и желания успокаивать её и оправдываться.

Отношения с ней были очень лёгкими, тёплыми, полными приятного, ненапряжного удовольствия, а сейчас в них становится всё больше и больше напряжения, глухого раздражения и моей усталости с мужским разочарованием. Надеюсь, временно.

— Открывай ротик, самолётик летит, — говорю я Леночке, которая, послушно приоткрыв губы, с аппетитом забирает с вилки очередную порцию сливочных спагетти.

Она счастливо причмокивает, и капелька соуса остаётся у неё на подбородке.

— Мне Ксюша сегодня позвонила, — наконец говорит Паша и прищуривается.

Я перевожу на него удивлённый взгляд.

— Ты же с ней тоже перестал общаться. И на звонки не отвечаешь.

Сын пожимает плечами.

— Ну, чёрт дёрнул ответить. Заподозрил неладное. И оказался прав.

— И в чём именно ты оказался прав? — спрашиваю я и медленно наматываю на вилку очередную порцию спагетти для моего голодного птенчика на коленях.

— Что ты продолжаешь сходить с ума, папа, — Паша отбрасывает от себя салфетку и зло, с нескрываемым раздражением, откидывается на спинку стула. Стул противно скрипит. — Ты теперь ещё, ко всему прочему, ждёшь двойню.

Он криво усмехается, но в этой усмешке нет веселья. Только горечь и усталость.

— Но не от своей молодой невесты. А от какой-то… тётки левой.

Паша делает паузу, вглядываясь в моё лицо, а затем говорит медленно, разделяя слова, будто обращаясь к непонятливому ребёнку:

— Папа. Какого чёрта вообще происходит? Какого чёрта ты устроил?

Он неожиданно подается в мою сторону. Наклоняется через стол ближе.

— Папа, ты хоть сам понимаешь, что у тебя совсем башню сорвало? Может, ты остановишься и подумаешь, что ты творишь со своей жизнью? — на грани сыновьего отчаяния шепчет: — Может, уже хватит? Что нам ещё ждать от тебя?

— У дедули будут детки, — мечтательно заявляет Леночка, когда я подношу к ней намотанные на зубчики вилки спагетти.

Она поднимает на меня свои большие, красивые, серые глаза и улыбается во весь рот, обнажая ровный ряд маленьких молочных зубов.

— Будет целых две детки!

Потом её милое, круглое личико омрачается тенью печали, и она переходит на шёпот, многозначительно кивая в сторону отца:

— Но папа говорит, что ты уже старый для деток.

Она делает паузу, её брови домиком сходятся в умственном усилии, а потом лицо вновь озаряется победной мыслью.

— Ну, если будут детки, значит, не такой уж и старый!

Затем она жадно снимает губами с вилки спагетти, громко причмокивает и продолжает жевать, уже глядя на отца и бубня с набитым ртом:

— Интересно, какие у дедули будут детки? Они будут на меня похожи?

— С набитым ртом не говори, — строго, но с нежностью просит Паша и вновь переводит на меня взгляд.

В его глазах теперь кроме всего прочего мелькает растерянность. Он не знает, как вести этот разговор при дочке.

А я сижу, вытираю довольную, перепачканную соусом моську Лены мягкой бумажной салфеткой и вдруг понимаю одну простую вещь.

Я хочу эту воображаемую двойню получить в реальной жизни.

Вот именно эту двойню, о которой все сейчас паникуют и говорят. Я хочу её. Назло всем. Откуда-то достать, выдумать, материализовать эту двойню, которая так возмущает всех вокруг.

Из мужского упрямства и твердолобости я не стал опровергать слухи, а теперь, из того же самого упрямства и твердолобости, я хочу её действительно получить. “Родить” из неоткуда. Девочку и мальчика, как и сказала Позднякова, чтобы все вокруг окончательно обалдели

Все эти сплетни, весь этот идиотский цирк зашли уже так далеко, что я не могу оказаться без двойни.

Вот не будет двойни, и все подумают, что я сдался под напором капризной невесты, под требованиями сына, будто я сам не могу решать, как мне жить и быть или не быть отцом.

Теперь вопрос на миллион. Откуда, как эту двойню мне организовать и желательно в самое ближайшее время?

И если честно, в этот момент я совершенно не думаю о Снежане. Не думаю о предстоящей свадьбе, о её слезах, о её ревности.

Я поглощён этими размышлениями о двойне. Вот уж задачка нарисовалась.

— И ты опять молчишь, папа, — разочарованно вздыхает мой сын.

Я откладываю салфетку, подхватываю Ленину чашку с тёплым сладким чаем и подношу к её губам. Она придерживает мои руки своими маленькими ладошками и делает несколько аккуратных глотков. Потом я перевожу взгляд на Пашу и спокойно, почти деловито интересуюсь:

— А что ты хочешь от меня услышать?

Лена, утолив жажду, опять приваливается к моей груди и, сшироко зевнув, затихает, уставившись на какую-то яркую картину на стене.

Паша, кинув на дочку беглый, обеспокоенный взгляд, вновь фокусируется на мне. Говорит тише:

— Я хочу услышать, что ты отменяешь свадьбу со Снежаной.

Он делает многозначительную паузу. Даёт мне время осознать ультиматум, продолжает, уже без эмоций:

— И то, что ты… вопрос с этой двойней решишь.

— Решу вопрос с двойней? — я недоумённо приподнимаю бровь и отставляю чашку на стол со лёгким стуком.

— Ты прекрасно понял, о чём я, папа, — Паша поджимает губы и выдаёт невероятно возмутительные слова, — ты уже не в том возрасте, чтобы быть отцом.

Мысленно я представляю, как хватаю этого самодовольного, самоуверенного щенка за ухо и тащу его в роддом. Волоку по длинному, пахнущему антисептиком коридору, заталкиваю в палату и показываю ему мою ревущую громкую двойню и доказываю, что мне ещё не поздно. Что я могу. Что я…

— Детей ты вырастил, папа, — голос Паши становится вдруг мягче, он даже пытается улыбнуться, но получается криво, вымученно, — теперь время нянчить внуков, папа. Внуков.

Он повторяет для убедительности, глядя мне прямо в глаза:

— Всему своё время. Твоей двойне будет восемнадцать… а тебе уже под семьдесят. Подумай. Ты же умный человек.

Какой у меня безжалостный сын.

И ведь… на его стороне правда. Жестокая, неоспоримая правда.

Я уже не мальчик. Я мужчина, который прошёл больше половины пути. Седые волосы, морщины, ноющие по утрам колени, из-за которых мой тренер недавно поменял программу силовых упражнений в тренажёрном зале.

Но… неужели мне пора уже ползти на кладбище? Сидеть в кресле-качалке, смотреть на внуков и ждать в гости смерть?

Я уже прожил все радости этой короткой жизни?

В груди начинает давить тупая, знакомая тяжесть.

И опять я вспоминаю порывы ветра,, чёрную сырую землю у моих ног, запах мокрой глины и цветов.

Похороны Аллы. Эти кресты, эти оградки… Это жуткое, леденящее чувство одиночества, которое накрыло меня тогда, когда гроб опускали в землю.

Вместе с ней уходила часть моей жизни, моей молодости, моего будущего, моей души.

Я не могу теперь «образумиться». Не хочу.

Меня не ждёт умиротворение серебряного возраста.

Меня ждёт тоска по тому, что ушло. По молодости, по той любви, которая была когда-то, по жене, которая оставила меня одного в этом большом, шумном, безумном мире.

Я не смогу «остепениться». Потому что… не хочу осознавать, что многое не вернуть. Не хочу осознавать, что жена мертва, что дети выросли. Не хочу. Я отказываюсь.

Пусть будет Снежана. Пусть будет эта молодая, глупая, красивая девочка, которая отвлекает меня от этого тихого, холодного разочарования, а иначе поглотит меня с головой.

Пусть будут эти дурацкие слухи и сплетни про Веру Поздняков. Пусть все возмущаются, что я совсем сбрендил, но зато они не будут смотреть на меня с тихой, брезгливой жалостью, что я “тоскующий старый страдалец”

Пусть будет в моей жизни этот шум, эта суета, эта иллюзия того, что я не оглядываюсь назад. Что я всё ещё в игре.

— Папа! — возмущённо охает Лена, и встаёт на мою защиту по-детски наивно. — Ну и что?! Будет старым папой! Ты — молодой папа, а он — старый! Ну и что?

Она смотрит на отца с вызовом, а потом оборачивается ко мне и шепчет мне в лицо:

— Деда, ты не переживай, у тебя всё получится.

Паша закрывает глаза, проводит рукой по лицу.

— Как бы мне потом не пришлось эту двойню усыновлять, — глухо бормочет он себе под нос.

— Не дождешься, сынок, — говорю я, и зловредно улыбаюсь. — У меня планы жить лет до ста минимум. И даже в мои сто вы все будет вокруг бегать и кричать, что дед-пердед совсем спятил.

— Дед-пердед, — повторяет Лена и смеется мне в грудь.

— Папа, — с отцовской обреченностью вздыхает Паша, — она же теперь на весь ден это заладит.

— Дед-пердед, — Лена хитро косится на него и хихикает. — Дед-пердед.

— И папа, — Паша опять смотрит на меня и применяет запрещённый приём. — Подумай, что бы тебе сейчас сказала мама?