Глава 44

44

Стою у окна в кухне в темноте.

Михаил Валентинович сказал «еду». Это было тридцать минут назад.

Тридцать минут назад.

В моей голове за это время умер уже четырнадцать раз.

Сначала я представляю его внедорожник — огромный, черный, полированный до зеркального блеска.

И этот внедорожник перевернулся.Он лежит на боку. Стекла высыпались из оконных проемов и блестят на асфальте ледяной крошкой. Капот смят гармошкой, из-под него валит пар — или дым, я не знаю.

Затем мое воображение рисует мигалка скорой. Я слышу вой сирены, от которого закладывает уши.

Спасатели в желтых жилетах разрезают металл гидравлическими ножницами. Красное пятно расползается по серому асфальту, и оно гораздо темнее, чем я думала. Не алая кровь, а густая, почти черная жижа.

Они вытаскивают Михаила Валентиновича.

Тело — безвольное, тяжелое, руки свесились, а голова запрокинута. Глаза закрыты. Седина на висках залита чем-то мокрым и блестящим. Идеальный костюм порван, а на белой рубашке расползаются алые, быстро темнеющие разводы.

— Если ты посмел сесть за руль пьяным, — шепчу я в стекло, и голос мой сипит, срывается, — я тебя с того света достану, козлина. Голову тебе оторву.

Стекло запотевает от моего дыхания. Я стираю влагу пальцем, вглядываясь в темноту двора.

Я не грызла ногти с двадцати трёх лет. Нервничала перед получением диплома. Диплом получила, а после и ногти отрастила.

Отдергиваю руку ото рта.

Желтый яркий свет разрезает темноту со стороны проспекта, скользят по мокрому асфальту, отражаются в лужах тысячью мелких бликов.

Задерживаю дыхание.

Машина сворачивает во двор. Медленно, осторожно, будто водитель боится спугнуть ночь.

Белый хэтчбек, а на крыше — желто-черныешашечки такси

Такси. Он взял такси!

Я вижу, как открывается задняя левая дверь и на улицу неуклюже, как медведь из тесной берлоги после зимней спячки, вываливается Михаил Валентинович.

Он выпрямляется. Прижимает ладони к лицу и трет глаза, будто пытается стереть с них пелену.

Потом приглаживает волосы. Сначала правую сторону, потом левую. Движения четкие, почти автоматические. И вдруг замирает.

Поднимает голову.

Смотрит прямо на мое окно.

Я знаю, что он не может меня видеть. Свет на кухне выключен, я стою в темноте, за занавеской, шестой этаж… Нет, он не может меня видеть.

Но мне кажется, что его взгляд находит меня в этой темноте. Пробивает стекло, занавеску и стреляет прямо в мои глаза.

У меня такое чувство, что мое сердце сейчас разорвет грудную клетку.

Бух. Бух. БУХ. Слишком громко, слишком быстро, слишком отчаянно. Мне кажется, что оно сейчас выпрыгнет у меня изо рта, а затем разобьет оконное стекло и упадет прямо в руки Михаила Валентиновича. Шлепнется в его огромные ладони и измажет их горячей кровью.

Когда в последний раз оно билось так?

Тогда, когда у меня случился первый поцелуй с Юрой.

А сейчас Миша даже не коснулся меня. Просто стоит внизу, пьяный, лохматый, в мятом пиджаке и смотрит в мои окна.

И всё.

Этого достаточно.

А он стоит.

Стоит и смотрит.

Я не знаю, сколько это длится. Может, пять секунд. Может, минуту. А может, час.

Я чувствую, как сердце начинает биться на той опасной границе, за которой меня ждёт уже не тахикардия, а инфаркт.

Я не хочу умирать.

Господи, я абсолютно, категорически не хочу сейчас умирать. У меня Гоша. У меня ипотека. У меня сын в Болгарии, который должен привезти мне невестку и внуков, и я должна этих внуков нянчить, баловать и водить в зоопарк.

А еще в голову опять лезут мысли о двойне…

Поэтому я легонько, почти ласково, бью себя по правой щеке.

Шлёп.

Внизу Михаил Валентинович поднимает руку и тоже бьет себя по правой щеке.

Я замираю.

Это случайность. Совпадение. Никакой мистики.

Я бью себя по левой щеке.

Михаил Валентинович тоже бьет себя по левой.

Так, проверим: между нами правда существует ментальная связь?

— Миша, — шепчу я в стекло мой тихий приказ. — Поднимайся уже.

Михаил Валентинович внизу тяжело, по-медвежьи, переставляет ноги. Первая ступень крыльца. Вторая. Он спотыкается, вскидывает руки, ловит ранвовесие и преодолевает третью ступень.

Я вспоминаю про домофон.

Домофон у меня старый. Звонок у него — как пожарная сирена. Этот звук разбудит не только Ксюшу, но и всех моих соседей.

Я хватаю телефон.

Нахожу имя в контактах — «Градов М.В.». Надо бы переименовать, но как? Мистер Медведь? Надо подумать.

Он замирает на верхней ступени крыльца, когда телефон в его кармане начинает вибрировать. Я вижу, как он шарит по пиджаку и находит телефон в правом кармане брюк.

Прикладывает смартфон к уху.

— Знаешь, Позднякова, — раздается в трубке его голос. — Меня даже мать так не контролировала, когда мне было шестнадцать.

Я молчу. Прижимаю телефон плотнее к уху, боюсь дышать.

— Хотя, — он делает паузу, и я слышу, как он сглатывает. — В шестнадцать меня стоило контролировать. И можно было даже посадить на цепь.

В его голосе проскальзывает самодовольство. Эх, я бы хотела знать, каким он был в шестнадцать лет.

— Код домофона, — говорю я. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, и строго. — Три. Шесть. Семь. Один.

— Три. Шесть. Семь. Один, — послушно, как в замедленной съемке, повторяет он.

И я не могу сдержать улыбки.

Он приехал.

Целый и невредимый. Живой.

Он меня послушался.

Боже, как я этому рада, ведь моя интуиция сейчас шепчет, что если бы он всё же сел за руль, то Ксюша бы стала круглой сиротой.

От этой мысли мне становится дурно и холодно, будто в мой затылок морозно выдохнула сама смерть:

— Уберегла старого дурака.